|
||||||||||||||||||||||||||||||
|
|
|||||||||||||||||||||||||||||||
|
Сицилия... Благословенная земля, где каждый камень хранит память минувших тысячелетий. По ней прошли греки и арабы, готы и вандалы, норманны и византийцы, французы и испанцы, Бурбоны и Наполеон, войска Гарибальди и антигитлеровской коалиции. В середине XX века ее раздирали клановые войны, и название острова стало легендарным благодаря cosa nostra. И мало кто теперь вспоминает, что Сицилию, когда-то одну из самых больших провинций Римской империи, обагрила кровь христианских мучеников. Палермо и Аггридженто, Катания и Сиракузы, Таормина и Леонтины еще помнят их подвиги во славу Христа....
Душно пахнет морем и апельсинами. Сицилийская ночь поглощает остатки заката и надежды. Хрупкой и призрачной, как свет горящей в небе звезды, надежды, что когда-нибудь мы будем вместе. В бархатной черноте средиземноморья, наверное, заплутало судно: его пронзительный гудок всхлипнул так отчаянно, что защемило сердце. Я тоже словно заплутала в море. В море житейском. Он ушел. И ничто теперь не имеет смысла. Даже эта звездная дорога в вечность, которую кто-то когда-то назвал Млечный Путь. А страсть разливается по венам, словно пылкая лава дремлющей Этны. И ничем ее не угасить. Дожить бы до завтра... К утру задул сирокко и заполнил легкие палящим зноем африканской пустыни. - Вулкан Этна - гордость и ужас Сицилии! - голос гида кажется гулом, и страшно болит голова. Боже, как местные переносят эту жару? - Есть ли на земле сила, способная остановить извержение вулкана? - какой-то турист из нашей группы сморозил эту чушь. Выжженная пустыня вокруг Этны красноречива...Глупость несусветная пытаться остановить вулкан. Для страсти человеческой есть хотя бы яд, а для огненной лавы... - А для огненной лавы есть мученический венец, - тихо заметил гид. - И предстательство его стяжавших для страсти человеческой.
Небо над Римом темнело, черный пепел застил глаза. Колизей взорвался ликованием. - Идущие на смерть приветствуют своего цезаря! - возгласили гладиаторы. Деций Траян криво улыбнулся в ответ и раскинулся в ложе. Ретиарий и секутор сошлись в поединке - амфитеатр затаил дыхание. А исход-то определен, и так редко на арену падает белый платок. Сегодня цезарь снова в дурном расположении духа: тела обоих вскоре унесут слуги Меркурия и Харона. Но пока пусть бьются за жизнь, пусть думают, что у кого-то есть шанс избегнуть смерти. О, как врачует сердце сознание того, что чья-то жизнь зависит от тебя, императора и повелителя Рима.
Уроженцу паннонийской деревни Гаю Мессию Квинту Децию императорский трон не грезился и в самых смелых снах. Потомок древнего этрусского рода, он мечтал о сенаторской карьере. Но в судьбоносном 248 году сам Филипп Араб послал его на Дунай, чтобы усмирить распоясавшихся готов и наказать бесчестных проконсулов-узурпаторов. И то, и другое сделать удалось без особого труда, а власть императорская оказалась так близко. Оставалось только протянуть руку и взять. Деций протянул, взял, и легион восторженно приветствовал нового императора. А Араб... Он всегда был непозволительно мягок, добросердечен, жил эмоциями, за что и поплатился жизнью и властью, которая уважает силу и жестокость. Деций до сих пор сожалел, что эмоции не позволили Филиппу по прозвищу Араб пойти на компромисс, в результате чего войска низверженного и вновь провозглашенного императоров сошлись возле Вероны. А через три дня победоносного Деция с триумфом приветствовал Рим, прозвавший его Траяном. С того момента прошло не так много времени, но тревожные мысли и предчувствие беды все чаще терзали Траяна. То ли жизнь перевалила за пятидесятилетний рубеж, глава убелилась сединами, то ли все тяжелее становилась ноша совершенного когда-то предательства и меча, вонзенного в сердце Филиппа. Дикие карпы и кровожадные готы продолжали изматывать Дакию и Мезию, опустошая земли империи дотла. С тяжелыми потерями и не менее тяжелыми мыслями пришлось отступить на север, оставив Балканы дикарям. Войско и сам император, стоявший в его главе, зализывал теперь раны. И лучшее лекарство - смертный бой гладиаторов-самнитов - теперь казалось бессильным. Сегодня пришла еще одна дурная весть: на Сицилии проснулся Энкелад. Поруганный гигант попытался вырваться на свободу и отомстить. Его огненное дыхание достигло стен Рима, окрасило их в цвет кожи сына нубийской пустыни. Пятнадцать тысяч жителей провинции - свободных граждан, колонов и рабов - погребено под потоками раскаленной лавы. Их жизнь уже не зависит от воли императора Рима, ею смел распорядиться кто-то другой, неподвластный Децию Траяну. Неподвластных становилось слишком уж много, и со столь дурными предзнаменованиями необходимо срочно что-то делать.
Меций Никомах, сенатор Рима, мо мнению императора, и был тем человеком, который точно знает, как дурные знаки обратить на благо себя и империи. На следующее утро, когда гарь вулканических извержений немного осела от прошедшей ночью грозы и перестала кружить в воздухе как снег над германскими провинциями, Деций призвал к себе сенатора. - Известно ли цезарю, что заточенный под землю Энкелад снова просится на волю, да так яростно, что пепел затмил холмы Ромула? - в вопросе гостя смешались досада и издевка. - Цезарю известно все, и времена республики давно позади, так что дерзость твоя неуместна, - Деций чувствовал, как свирепеет. - В чем сенат видит причину обрушившихся на империю несчастий? - Авгуры гадали на полетах птиц и ударах молнии в эту ночь. Беды для цезаря и империи видны в вещих знаках. Если не восстановить справедливость... - На что намекает сенат в твоем лице, Никомах? - Сенат не намекает. И хотя времена республики далеко позади, сенат требует от императора и великого понтифика не пытаться закрывать глаза на очевидное. Любой фламин из храма Юпитера легко укажет причину свалившихся на империю несчастий: мы предали наших богов, и они гневаются на нас. - Спасение сенат видит... - Спасение сенат видит в том, что цезарь сам должен почитать богов по обычаю отцов и принуждать других почитать их. Если другие от этого уклоняются, возненавидь их, Траян, возненавидь и карай. И не только ради богов, - голос сенатора Меция Никомаха сошел на шепот. - Но и потому, что есть люди, которые на места наших богов ставят новые божества, создают себе свои собственные законы, из чего возникают заговоры и союзы, вредные для империи. Сенат просит цезаря нетерпимо относиться к безбожникам и фокусникам, подобным тем, что чародействуют на окраинах Рима и Сицилии, развратничают по ночам и пьют кровь невинных младенцев. - Но жертвы богам отцов приносятся исправно, - попытался вставить император, особо отметив «сенат просит» в речи собеседника. Не пахнет ли дело очередным заговором? - Для уверенности в этом нужно иметь свидетелей сего, а лучше не одного, а многих.
... и одели Его в багряницу, и, сплетши терновый венок, возложили на Него; и начали приветствовать Его: радуйся, Царь Иудейский! И били Его по голове тростью и плевали на Него, и, становясь на колени, кланялись Ему. Когда же насмеялись над Ним, сняли с Него багряницу, одели Его в собственные одежды Его и повели Его, чтобы распять Его... Слушая слова Святого Благовестия, Агафия плакала. До каких низов может простираться жестокость человеческая! Больше года назад при переправе из Палермо в Катанию погибли мать и отец. И ничто, казалось, не могло утешить безутешного горя юной патрицианки. Только вера... Нет, родители не были христианами, но дочь воспитали в строгости и благочестии. Чистая душа, очищенная страданиями, приняла веру христианскую, как черная земля в дельте Нила принимает семена и дает богатый урожай. - Господь пострадал за нас на кресте, - говорил епископ Савин своим чадам, тайно собравшимся в пещере одного из гротов близ Палермо, чтобы причаститься Святых Христовых Тайн. - Настает время, когда мы будем гонимы за одно только имя Господа нашего. И принявшие венец мученический сподобятся сидеть одесную Его в Царствии Небесном.
В праотцах у проконсула Сицилии Квинтиана был записан Эней, сын троянца Анхиса и богини Афродиты, родоначальник всех римлян. Знатный род Юлиев отличал его происхождение. Средний рост, могучее телосложение, светлые волосы и черные римские глаза характеризовали внешность, мужество и доблесть в боях прославили как воина, мудрость и рассудительность - как правителя большой провинции, снабжающей Рим хлебом, шерстью, медом и являющейся едва ли не самым крупным портом Средиземноморья, где пересекались сотни торговых путей. Сирийская рабыня услаждала плоть, а мысли проконсула витали вокруг римских холмов, Деция Траяна и его очередного полусумасшедшего эдикта. Теперь он предписывал производить публичные жертвоприношения. Молодой Квинтиан был всецело предан Филиппу Арабу, сделавшему его наместником провинции несмотря на юный возраст, и потому всем существом своим ненавидел предателя Деция. Боги давали мудрость не показывать этого и не идти в лобовое столкновение, но каждый новый шаг Траяна чашу терпения наполнял все больше. С таким трудом удалось установить равновесие на острове, предав забвению имя Лициния Вереса - бесчестного грабителя-проконсула, не стеснявшегося отбирать последнее у вдов и обирать купцов. И теперь палачом на острове должен стать он, Квинтиан, потомок Энея. Вчера уже являлся фламин храма Юпитера в Катании с реляцией, называющей имена тех, кто отказывается приносить жертвы богам империи и признается, таким образом, в приверженности богам чужим. Среди них было много знатных граждан провинции, и теперь они ожидали в зале для приемов встречи с правителем, которому предстоит решить их судьбу. По сути, проконсулу Сицилии было все равно, кто и какому богу кляняется, хотя где-то в глубине сознания брезжила мысль, что единый бог объединил бы разрозненные народы империи под стягом одной веры. Но последовать вслед за недавно казненным за вольномыслие проконсулом одной из южных провинций Квинтиан был не готов. Хотелось еще сыновей на руках подержать.
Его пронзительные глаза цвета южной ночи притягивали и завораживали. Хотелось смотреть в них до бесконечности и одновременно бежать на край земли. Сначала это были просто всполохи, от которых словно пронзало копьями все тело. - Мне рассказывали, что дочь декуриона Палермо диво как красива, - говоря это, Квинтиан улыбался, а всполохи в его глазах становились все ярче. - Но я никак не мог предположить, что красота ее пьянит так сильно. Красивых женщин за свои тридцать пять проконсул повидал немало и имел возможность сравнивать. Эту знатную патрицианку, дочь декуриона Палермо Пертинакса, обвиненную фламином Юпитера в отказе приносить публичную жертву богам Римской империи, красивой назвать было нельзя. Ее можно было назвать божественной! Прабабка Афродита позавидовала бы такой стати, изящному изгибу шеи, высокой груди с выпирающими сквозь легкую столу сосками, необыкновенным волосам, струящимся по плечам словно волны реки в долине, светлым глазам, в которых, кажется, уместилась вся Меотида. Она и только она достойна стать супругой проконсула Сицилии! Думая об этом, Квинтиан продолжал разглядывать стоящую перед ним девушку. Сквозь опущенные ресницы Агафия видела, как всполохи в его глазах превратились в пламя, сжигающее все на своем пути пламя безудержной страсти. - Скажи, прекрасная дева, правду говорят, что ты отказала лучшим женихам в их намерениях приобщить тебя к пенатам своих домов? - голос правителя дрожал точно натянутая струна. Как сладка музыка его слов и как хочется, забыв обо всем, закружиться в этом водовороте! - Правду говорят твои уста, мудрый Квинтиан, - спокойно ответила девушка, еще ниже опустив глаза. Сердце правителя затрепетало в могучей груди: неужели сладкие грезы могут осуществиться? Неужели она может согласиться? - Ты откажешь и мне, если я вознамерюсь сделать тебя госпожой в своем доме? Не об этом ли она мечтала, будучи совсем юной девочкой? О муже, о детях, о жизни бренной и недолговечной, о том, что тешит тело, но не спасает бессмертную душу. Но это было до того, как она, девушка из богатой сицилийской семьи, познакомилась в доме родителей с христианкой Леонтидой и узнала об искупительной жертве Сына Божиего за грехи всех людей. Змеей вползла в голову мысль согласиться, ответить на его, такую сладкую и манящую, страсть всеми силами своей неопытной души. ...истинно говорю тебе, что в эту ночь, прежде нежели пропоет петух, трижды отречешься от Меня... Вспомнились строки из Евангелия, которые читал в последний раз епископ Савин под покровом ночи в пещере грота, где собирались христиане Палермо. Агафия глубоко вдохнула, подняла глаза и твердо сказала: - Не откажу, проконсул, если ты, как и я, исповедуешь Христа! Юпитер, Юнона, Марс и Харон! О, боги Рима! Она и в самом деле христианка! Квинтиан вскочил со своего солеума и заметался словно раненый зверь. - Должен ли я верить своим ушам, Агафия, дочь Пертинакса, декуриона Палермо? - Только своим ушам и должен верить, мудрый проконсул. Квинтиан махнул преторианцам, чтобы те удалились. - Ты понимаешь, в чем созналась, неразумная дева! - голос сорвался на крик, схожий с воплем умирающего зверя. - Лучше бы твой отец не поднял тебя над своей головой, и дикие волки загрызли тебя на большой дороге! - Что так испугало проконсула? - Ты - христианка! И страшнее нет ничего на этом свете! Ни в царстве Юпитера, ни во владениях Меркурия! - Страшно сгубить бессмертную душу, поклоняясь идолам, и предать Того, Кто за нас принял смерть на кресте! Скажи, проконсул, не достойно ли смерти предательство отца или матери, воспитавших и взрастивших тебя? - Замолчи! Замолчи, несчастная! Или я уже ничем не смогу тебе помочь! Три дня даю тебе, чтобы отказаться от всего, что ты здесь наговорила и принять мое предложение. Проведешь их в темнице проконсульского дворца.
Три дня проконсул Сицилии не мог ни есть, ни спать, предаваясь грезам о ней и терзаясь неизвестностью. Не могут быть боги так бессердечны! Прекрасная дева не может оказаться колдуньей и развратницей! На всякий случай Квинтиан позаботился о том, чтобы слышавшие его разговор с Агафией отправились в царство Меркурия. Так безопаснее для него самого и для будущей госпожи его дома. Часы и минуты съедала вечность, как море слизывает жалкие песчинки с берега... Вечером третьего дня Квинтиан облачился в белую тогу с пурпурной каймой и отправился к темнице в претории проконсульского дворца. Она казалась веселой, прекрасные глаза горели, только кожа приобрела алебастровую прозрачность, сквозь которую было видно, как бьется на виске тонкая синяя жилка. И только она предательски выдавала ее волнение. - Я...я пришел еще раз просить тебя совершить то, чего требует императорский эдикт. В моем присутствии и в присутствии фламина Юпитера совершить жертву и поклониться богам, - голос проконсула дрожал. - Неужели проконсул лишился дара слышать ушами или утерял память? - голос девушки напротив был ровен и спокоен. - Я не поклонюсь бесчувственным чурбанам и не отрекусь от Того, к Кому стремится моя душа! Звонкая пощечина оглушила его самого. Никогда не бил женщин, но эта способна довести до чего угодно! - Я покажу тебе, кому принадлежит твоя душа! - заорал он и, схватив Агафию за руку, потянул за собой. - Теперь будешь делать то, что я тебе скажу!
Школа жриц любви Литиции, вдовы Марка Лепида, славилась далеко за пределами Катании. Преторианцы и легионеры, патриции, плебеи, колоны и вольноотпущенные заглядывали к пожилой плебейке, когда в том случалась нужда. Кругу избранных Литиция могла предложить не просто девушек для удовлетворения похоти, но и искусных врачевательниц мужских душ и сердец. Умение говорить о поэзии, искусстве, политике, войне и государственном устройстве на языке мужчин, умение слушать и слышать, поддерживать и вдохновлять мужчин на то, чтобы они чувствовали себя не просто самцами, но хозяевами мира - то, что отличало жриц любви престарелой вдовы. - Я покажу тебе, дитя мое, как прекрасно быть женщиной! - улыбнулась она, снимая с девушки легкий плащ, накинутый второпях спутником. - Расскажи ей, чем должна быть жена для своего мужа, проконсула Сицилии! - злобно бросил Квинтиан, исчезая под покровом ночи. - Покойные родители, видимо, забивали ей голову другой ерундой, упустив главное - беседы о предназначении женщины!
Утро началось с горячей ванны с благоухающей пеной. Потом рабыни умастили тело ароматами, облачили его в легкие, почти прозрачные одежды. - В первую очередь ты должна заботиться о своем теле, чтобы оно было способно доставить мужчине наслаждение, - увещевала при этом Литиция. - Выброси все глупости из головы. Без доставления удовольствия мужчине жизнь женщины не имеет смысла. Теплая вода, ароматы и нежные ткани расслабляли, разжигая внутри непонятный огонь. Агафия чувствовала, как нега и увещевания вдовы затуманивают сознание. ...Отче сущий, иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да придет Царствие Твое... Она изо всех сил старалась молиться хотя бы внутри себя. - Твое происхождение позволит тебе занять место, о котором все находящиеся здесь девушки могут только мечтать! Подумать только: сам проконсул решил сделать тебя своей супругой! Только очень глупая девушка может отказаться от такого, - продолжала вдова. - Смирись, и все будет у твоих ног, и все мечты твои исполнятся! - У меня нет другой мечты, кроме обретения Царствия Небесного, - шептала Агафия. - Брось ты это царствие! О каком царстве ты говоришь?! Ну, ничего, я обещала проконсулу, что в скором времени выбью все эти мысли из твоей прекрасной головки. Так и случится, не будь я Литицией, вдовой Марка Лепида!
Празднования в честь Юпитера Латийского раскрасили город яркими огнями и лавровыми ветвями. Дом Литиции был полон народа. Мужчины и женщины, собравшиеся в ойкосе, пили вино, слушали лиры и наблюдали за постыдными движениями восточных красавиц. Но все это осталось позади, Агафия, закутанная в легкий шерстяной гиматий, бежала на окраину Катании, к месту, где собирались исповедующие веру Христову. Господь внял молитвам, и несколько дней назад Литиция позволила прогуляться до моря в сопровождении двух рабов, чтобы полюбоваться закатом. На одной из узких улочек рабы отвлеклись на свадебную плебейскую процессию. - Братья-христиане ждут тебя в первый день празднеств в честь Юпитера на старом этрусском кладбище, - произнес какой-то человек, закутанный с ног до головы, воспользовавшийся любопытством рабов и приблизившийся совсем близко. Этого было достаточно, чтобы за спиною выросли крылья, развеялись тревоги и волнения последних дней, когда Литиция совсем перестала оставлять ее одну, постоянно говорила о постыдных вещах, заставляла наблюдать непристойные сцены. По милости Господа появилась возможность укрепить силы, ведь они с каждым днем все иссякали и иссякали. Так одолевало малодушие, от которого хотелось поддаться на уговоры вдовы, поддаться грезам и отдаться страсти, ростки которой посеял в душе молодой проконсул с безумными всполохами в черных глазах. Епископ Лев отслужил литургию в небольшом, вырытом под землей храме, причастив паству святых Христовых тайн. - Крепись, и Господь не оставит тебя, - сказал он Агафье на прощание. - Нет большего подвига для христианина, чем пострадать за Христа.
На второй день празднеств в честь Юпитера Латийского в дом Литиции пожаловал сам проконсул Сицилии. - Я хотел бы увидеть свой бриллиант, врученный тебе для огранки! - бросил он хозяйке. - С огранкой твоего бриллианта не справляются и самые искусные ювелиры империи. Она остается непреклонной в наших руках. Возможно, в твоих она окажется сговорчивее? - Я не получаю женщин силой, привыкнув к тому, что они отдают мне все по доброй воле. Я разочарован в тебе, Литиция. Где сокровище? Девушка спала. От взгляда на вздымавшуюся под тонкой тканью одежды грудь мутился разум, тело наливалось свинцом. Только бы не спугнуть с этих дивных ресниц сладкий сон, чтобы смотреть на нее целую вечность! Она открыла глаза, когда уже совсем стемнело. - Что вы здесь делаете? - щеки ее залились краской стыда. - Любовался тобой, пока ты спала. Я пришел за твоим решением и тобой. - Мое решение не изменилось, мудрый проконсул. Квинтиан обхватил легкий стан и впился губами в пухлые манящие губы. Слезы хлынули из глаз девушки. - О, боги! Ты уничтожила меня и мою жизнь! - воскликнул он, отпрянув, и выскочил вон.
...и стражду Тебя ради, и умираю за Тебя, но как жертву непорочную прими меня с любовью пожертвовавшую собой для Тебя...И дай мне силы вынести эту нестерпимую боль и этот нестерпимый стыд... Амфитеатр у подножия сицилийского вулкана был жалким подобием Колизея и вмещал гораздо меньше зрителей. Но стоять обнаженной перед сотнями глаз...Ни в одних из них не теплится и огонька жалости. Глаза цвета южной ночи в главной ложе амфитеатра испепеляют ненавистью. Все кажется дурным сном. Привязанную к позорному столбу на арене девушку избивают плетьми преторианцы проконсула, раскаленными щипцами отрывают грудь. ...и стражду Тебя ради, и умираю за Тебя... Все тело превратилось в одну сплошную кровоточащую рану. Глаза не открываются оттого, что распухли веки. Сколько дней она провалялась на холодном полу своей темницы, неизвестно. Сквозь кровавую завесу сверкнули цвета южной ночи глаза. - Я даю тебе последний шанс на спасение! - произнес голос проконсула Сицилии. - Тебе нужно только дать согласие на поклонение Юпитеру. Одно только слово... - Нет... Раскаленными углями жгут обнаженное тело. Снова эта насмехающаяся толпа, выкрикивающая проклятия и ругательства, злобный оскал преторианцев... А потом яркий, необыкновенный свет...Поле... Апостол Петр, улыбаясь, протягивает руку... ...И умираю Тебя ради... Земля вдруг содрогнулась от вздоха вулкана. Огненные слезы потекли по его склонам, черный дым окутал остров. Толпа в ужасе разбежалась.
Она ушла в царство мертвых. Ее нет больше в мире живых. И ничем не заглушить этой боли. Невыносимой боли и сознания того, что она так и осталась непокорной и верной Ему... Проконсул искал смерти на Балканах, сходясь с готами и карпами. Но смерть бежала от него, жизнь терзала сердце невыносимо. Под ногами плещется море. Уйти в царство Меркурия добровольно, чтобы снова увидеть ее глаза... Над головою плещется море, и совсем рядом разгадка: существует ли Бог, которому она поклонялась....
- С тех пор жители Сицилии почитают святую мученицу Агафию как защитницу от вреда огненного. По ее молитвам ни один раз с той поры прекращалось извержение Мончибедды (так называется Этна на сицилийском наречии), - продолжает рассказ гид. - Во времена Константина, когда началось извержение, жители Катании взяли одежду с гробницы святой Агафии, и она спасла город от огня и разрушения. В 1928 году вулкан опустошил 770 га сельскохозяйственных площадей, но река раскаленной лавы остановилась перед религиозной процессией, просившей у Господа через предстательство святой Агафии помощи и заступления. В честь этого события и на его месте в 1950 году была установлена часовня, и 30 лет спустя, в 1980 году, поток лавы застыл уже перед часовней в честь мученицы Агафии. Силе человеческой вулкан неподвластен, но он подвластен святости. И тот, кто способен остановить вулкан, наверняка в состоянии помочь нам укротить человеческие страсти, ведь сам когда-то стоял перед выбором и предпочел греху венец мученический....
Кварталы старинных домов, выстроенных из темного вулканического камня, ласкает южное солнце, отчего они кажутся веселой ребятней. Солнечные лучи запутались в барочной лепнине главного собора Катании, где в правом пределе, за ажурной решеткой хранятся мощи святой Агафии. В этом городе все напоминает о ней: церковь святой Агафии «в печи», церковь святой Агафии в «темнице», даже амфитеатр времен Римской империи. Вхожу под темные своды собора... ...Агница Твоя, Иисусе, Агафия, зовет велиим гласом: Тебе, Женише мой, люблю, и Тебе ищущи, страдальчествую, и сраспинаюся, и спогребаюся крещению Твоему, и стражду Тебе ради, яко да царствую в Тебе, и умираю за Тя, да и живу с Тобою: но, яко жертву непорочную, прими мя с любовию пожершуюся Тебе. Тоя молитвами, яко Милостив, спаси души наша... Слова акафиста точно утоляют жажду, утихают кипевшие в венах страсти, и сирокко сменяется свежестью бриза.
ПРИМЕЧАНИЯ
Авгуры - гадатели на полетах птиц и ударах молний
Гиматий - верхняя одежда, плащ римских женщин и мужчин из шерстяной или льняной ткани
Готы, карпы - варварские племена
Дакия, Мезия - окраинные провинции Римской империи в районе Балканского полуострова
Декурион - член общинного совета города, принадлежащий к муниципальной аристократии, представитель привилегированного сословия, во времена Империи - еще и ответственный за налоговые поступления общины
Ойкос - помещение в домах и дворцах римлян, зал для пиршеств
Проконсул - наместник Римской провинции
Претория - загородный дом, вилла, внутренний двор дома или дворца
Преторианцы - дворцовая охрана, обеспечивающая безопасность императора, наместника, сенатора
Ретиарий - гладиатор, вооруженный сетью и трезубцем
Реляция - донесение, доклад
Солеум - кресло, трон, престол
Стола - платье римских женщин
Сирокко - сухой сильный южный ветер в Средиземноморье, приносящий большое количество песка и пыли из африканских пустынь, затрудняющий с непривычки дыхание
Секутор - гладиатор - преследователь ретиария, специально обученный для борьбы с ним
Тога - одежда мужчин-римлян
Эдикт - особое объявление, указ |
|
|||||||||||||||||||||||||||||
