Газават - частный случай джихада, «священная война» горских народов против русского владычества на Кавказе

Все герои, факты и события вымышлены. Любое cовпадение - случайность

Газават

аул Гимры, Чечня , 1834 год

Яркие блики костра играли на лицах горцев. Душа Шамиля ликовала: только что на верность ему, новому имаму Чечни и Дагестана, присягнули эти покрытые сединами старики-аксакалы да джигитующиеся неподалеку молодые воины. В вышине расстилался бездонный саван неба с вытканными на нем мириадами серебряных звезд. Кругом теснились горы, и пожар злобы, языки которого были так схожи с теми, что плясали сейчас в самом центре аула, сжигал сердце сына Муххамеда Гимринского. В голове нового имама роились упоительные мысли. Он смотрел туда, на север, где за жемчужной цепью хребтов мирно паслись русские стада, служились в храмах обедни и вечерни, а юные казачки шили подвенечные платья, мечтая о вечной любви и счастливой семейной жизни.

Шамиль смотрел туда, и ему хотелось стереть с лица земли этот ее клок под названием Российская империя. Имам был уверен, что теперь русские свиньи, пытающиеся посадить в свою клетку горных орлов-вольных сынов Ичкерии, не уйдут от возмездия. Да сгоришь ты, Россия, в огне ГАЗАВАТА! Шамиль ликовал: только что он стал имамом Чечни и Дагестана.

Село Ч., равнинный Дагестан, 1997 год

-... Вдоль административной границы с Чечней учащаются случаи разбойных нападений и захватов заложников,- в очередной раз за день констатировала Катерина Андреева.- Специальный репортаж из Дагестана корреспондента «ОРТ» Алика Абдулгамидова.

Лиза раздраженно щелкнула пультом телевизора - экран погас. Селение и без того полнилось слухами о не знающих жалости чеченских бандитах-похитителях, а тут еще «ОРТ» со своими душещипательными версиями и затертыми фразами. Девушка закрыла глаза и, свернувшись клубочком, сделала очередную отчаянную попытку уснуть. Но мысли одолевали и одолевали, путаясь в хаотичном водовороте без видимых на то причин. Хотя нет, причина была, точнее, они были и выливались в сплошной поток эмоциональной усталости, раздражения и обиды на весь мир. Так часто теперь случались дни, когда хотелось плакать, рыдать, кричать и лезть на стенку от беспросветной тоски и одиночества.

Сегодняшний денек был как раз из разряда таких вот пакостных. За стеной, в соседней комнате, снова выясняли отношения мать и вернувшийся в нетрезвом виде с работы отчим (что было его нормальным состоянием). Лиза поднялась, натянула первое попавшееся платье и, бросив матери традиционное " я ушла », вышла из дома.

Опускались сумерки. Селение собиралось у телевизоров в ожидании до предела надоевших «мыльных опер», другого развлечения здесь не было. Предусмотрительные, осторожные, а более всего запуганные страшилками на чеченские темы односельчане запирали окна, ворота и двери. Пойти было некуда и не к кому. И не особо хотелось с кем-то разговаривать, впрочем, как и возвращаться домой. Единственным человеком, способным понять и пожалеть, была школьная подружка, жившая в соседнем селе.

Лиза сама не заметила, как вступила на тропку, ведущую через густой лес в это самое соседнее село. К тому времени в самом лесу уже мало что можно было увидеть. Путница и не пыталась - просто шла, думая о своем опостылевшем одиночестве, несправедливости и вообще о паскудном устройстве мира, в котором приходится влачить столь жалкое и никчемное, на ее взгляд, существование. Мечты о принце, судьбе золушки давно перегорели, не внушая теперь совершенно никакого оптимизма. С мыслями о семье, счастливом браке, любимом муже, ребенке Лиза почему-то давно распрощалась, а с каждым днем, как ни странно, все четче видела на своем горизонте перспективу остаться старой девой. Несмотря на двадцатилетний возраст, довольно, как многие считали, приличную внешность ни один парень никогда в жизни не признался ей в любви.

Едва переставляя ноги от преследовавшей в последнее время апатии, девушка затянула заунывную песенку, не стесняясь своих слез. Все равно этого сумасшествия никто не услышит, думала она. Лес и днем-то пустынен, а в такое время подавно. Тропа была узенькой, но протоптанной ногами односельчан и ее собственными бесчисленное количество раз.

Впереди, в темноте, вдруг что-то хрустнуло. В глаза ударил яркий свет. Лиза замерла, чувствуя, как холодеет в подреберье: на узкой тропинке, прямо перед ней, появились вооруженные мужчины.

Аслан Израбилов - старший сын небезызвестного в определенных кругах Чечни Зелимхана Израбилова - русских ненавидел люто: к заложенной в генах каждого чеченца ненависти добавился и тот факт, что в первую чеченскую кампанию они убили его мать и младшую сестренку. Тогда отец, бывший некогда правой рукой генерала Дудаева, развернул еще более активную деятельность по уничтожению всех русских без исключения. Полыхая праведным гневом, он отправил сыновей - Аслана и Усмана, прошедших боевое крещение в Грозном, в 1995, - в школу подготовки мюридов.

Вера, что только огнем и мечом можно отплатить русским за смерть близких, поддерживала молодого чеченца в той суровой школе, где не по своей воле ему пришлось оказаться. И теперь сам Шамиль не мог нахвалиться Зелимхану его сыном - истинным орлом гордой, жаждущей независимости Ичкерии. Тому не было равных по силе, выносливости, военной, психологической подготовке и ... ненависти. И именно его, Аслана Израбилова, сделали мюршидом - командиром отряда мюридов, посланных на серьезнейшее задание: подготовку укреплений для захвата и оккупации территории Дагестана, исконно относившейся, по понятиям горцев, к Чечне.

Выполнение секретной операции на окраине дагестанского села под видом дорожно-ремонтных работ подходило к концу, а на душе у главаря небольшого сонма воинов Аллаха словно кошки скребли.

Все горько сделалось ему;

И все на свете презирая,

Он жил, не веря ничему

И ничего не признавая...

Эти лермонтовские строки, что читала ему когда-то мать, то и дело всплывали в памяти.

В свои тридцать пять Аслан Израбилов уже и не помнил точно, скольких «урус» убил, скольких русских женщин, мстя за поруганную сестру и мать, цинично изнасиловал, а потом продал в рабство шейхам Аравии, Эмиратов, просто отдал на забаву афганским и иранским наемникам-оборванцам. Даже старый Зелимхан был настолько озабочен усердным буйством сына, что посчитал необходимым женить того на Дине Ямадаевой - дочери своего давнего подельника Талгика. Старик Израбилов надеялся, что брак Аслана даст ему возможность понянчить внуков, но несмотря на свои старания Дина так и не забеременела, чем еще больше отдалила от себя и без того равнодушного к ней мужа.

В тот момент, когда, услышав надрывный женский плач и истерическое пение неподалеку от своего замаскированного под стан рабочих- дорожников лагеря на окраине села, Аслан вышел с ближайшими помощниками на лесную засеку, внутри него все оборвалось:

В который раз уже он чувствовал себя непривычно взрослым в этом детском кошмаре. Кругом - горы, горы, горы, курящиеся то там, то здесь разбросанными по ущельям аулами. В вышине зияет бездонно- голубое небо.

Аслан бежит словно загнанный зверь. Бежит так быстро, как только может: следом рвется свора. Он не видит лиц, не знает, кто преследует его, но он абсолютно уверен, что стоит только замедлить шаг и... неминуемая смерть. Аслан бежит, спотыкается, падает, вновь встает, вновь бежит, все выше и выше поднимаясь по отвесной скале. В душе нет злобы - только отчаяние, сжимающее в тиски разум и волю. Внизу расстилается пропасть, а он, стоя на вершине, с ужасом глядит туда, вниз, с еще большей безысходностью сознавая, что бежать некуда - он, словно одинокий волк, загнан в угол.

В этом сне последней надеждой на спасение становится бледная, дрожащая, до смерти перепуганная женщина. Делая к ней спасительный шаг, Аслан замечает, ...что она растворяется в пространстве; его руки безжизненно повисают в воздухе, а из горла вырывается обреченный хрип: «Стой!».

-Стой! - заорал Аслан не своим голосом. - Стоять, я сказал! Взять ее!

Тут только до смерти перепуганная Лиза поняла, насколько глупым было ее намерение бежать. С отчаянием попавшей в смертельную западню лани она пыталась освободиться от мертво вцепившихся в нее лап чеченцев.

- Нет! Пожалуйста, отпустите!- просила она.

- Заткнись! - один из них наотмашь ударил девушку по лицу. - Заткнись!

В чувство Лизу привел холод, обнявший со всех сторон. Она открыла глаза. Яркие блики костра играли на лицах окруживших ее чеченцев.

-Вот это фею ты притащил нам, Аслан! - глупо гигикнул один из них, приближаясь к распростертой на земле девушке и расстегивая ширинку. - Я уж думал сдохну здесь без бабского дупла.

Несмотря на ступор, охвативший все ее существо, Лиза инстинктивно попыталась подняться и отползти в сторону.

-Нет...

Чеченец только заржал в ответ, вынимая свое хозяйство. Ободренный улюлюкающим смехом дружков, не спеша подошел к пленнице, изрыгая нечленораздельные звуки.

-Раздвигай ноги, шалава, трахаться будем!..

-Оставь ее, - хмуро произнес Аслан.

Лиза рыдала и кричала, пытаясь освободиться от навалившейся на нее потной туши, от грубых рук, задирающих платье, от липких губ, облизывающих шею.

-Нет: нет.

-Да! Да! - дрожа от возбуждения, шипел чеченец.

Громом грянул выстрел. Изрыгающий кровь в предсмертных судорогах зверь замер на ее груди.

-Пристрелю любого, - металлическим голосом отчеканил Аслан, - кто

посмеет ... ослушаться моего приказа.

Аслан вошел в свою палатку, набитую новейшей связной аппаратурой. Тяжело опустившись на походную кровать, закурил. Воинам Аллаха курить не полагалось, но к горлу опять подкатила волна ненависти к миру и к себе, что так часто вызывала в последнее время желание завыть...Только сигаретой оно и притуплялось.

-Что разлегся, генерал?

Усман всегда входил к брату без стука и предупреждения, считая себя персоной привилегированной. Глядя на непроницаемое лицо мюршида, спросил:

-Зачем Ахмета уложил? Хороший воин был.

-Зарываться стал, - буркнул Аслан, выпуская дым.

-Вперед тебя хотел девку трахнуть?

-Заткнись. Ахмет давно воду мутил. Думаю, он федералам о нас информацию сливал.

- А девка эта и вправду ничего. Сам ей займешься или мне?

-Слушай, закрой пасть. Отдавай приказ сниматься с лагеря. Нам здесь больше делать нечего.

Усман скрипнул зубами и растворился в опустившейся за палаткой темноте.

Лиза точно не могла определить, сколько времени прошло с тех пор, как ее, грубо толкая, запихнули в багажник автомобиля, связав по рукам и ногам, натянув на голову мешок. От недостатка кислорода она, видимо, потеряла сознание и теперь, очнувшись, схватилась за зыбкую надежду, что все произошедшее - жуткий сон, который, к счастью, закончился. Но...

Ее окружало замкнутое пространство, ограниченное бетонными стенами, полом и потолком. В маленькое отверстие под крышей пробивался тоненький луч света, слабо освещавший зловонную дыру в полу и намертво закрепленные в стене цепи. Попытавшись пошевелиться, девушка с ужасом обнаружила, что одна из таких цепей тянется к ее шее, скованной к тому же шипованным металлическим ошейником.

-Господи ... - Лиза отчаянно всхлипнула.

Исчезновения ее в селении кинулись к утру. К вечеру прочесали всю округу. Тщетно. Девушка бесследно исчезла. А утром следующего дня обезумевшую от горя мать Лизы - Валентину Михайловну - допрашивал следователь из районной милиции. Что, мол, где да как... Напуганные односельчане сопереживали, сочувствовали, дрожа от страха и путаясь в показаниях, отвечали на вопросы представителей правоохранительных органов. Но уже мало кто верил, что девушку удастся найти: слишком страшные слухи ходили об исчезновении людей здесь, возле чеченской границы.

Родовой аул Израбиловых, Чечня, 1997 год

Старик Зелимхан еще раз обнял сыновей и пригласил их к трапезе. Наевшись наконец- то досыта, Аслан и Усман, потягивая дорогое вино, разлеглись на мягких коврах в покоях отца. Опустившись рядом, последнийспросил о состоянии дел в Дагестане.

-Не волнуйся, отец, все идет по плану. ГАЗАВАТ продолжается, и только смерть может помешать исполнению наших обетов. Правда, Аслан?

Тот вздрогнул и невидящим взглядом посмотрел на отца и брата. Усман толкнул его в бок.

-Спустись с небес, мюршид.

-Сынок, - встрепенулся в свою очередь Зелимхан, - я тебя прямо не узнаю. Что стряслось?

-Ничего, отец, все хорошо...

-Хорошо-то хорошо, - сентенциозно заметил Усман, - да ничего хорошего. Эх, развлечься бы на полную катушку, с девками позабавиться...

-Что мешает? Мой гарем всегда к твоим услугам, - старик Израбилов махнул рукой. Усман опять толкнул брата

-Дай мне ту красотку, а? Не жмись. Ее дойки мне, кажется, сниться скоро будут...

-Почему я ничего не знаю - закудахтал Зелимхан так, словно мимо его рта проносят аппетитный кусок. - О ком вы говорите и кого делите?

Усман щелкнул стоявшим у двери нукерам:

- Приведите ту, что в сарае.

Когда у порога послышался шум и ввели девушку, пальцы Аслана, державшие стакан с вином, побелели. Зелимхан исподлобья посмотрел на старшего сына.

Лиза была похожа на крошечную птичку в руках двух огромных верзил. Она сжималась в комок, щурясь от яркого света. Зелимхан плотоядно присвистнул, окинув взглядом ее округлые формы.

- Неплохо, о - очень неплохо, - заулыбался он беззубым ртом. - Где ты взял такую?

- По грибы пошел и нашел, - с довольно глупым видом соригинальничал Усман и, поднявшись, направился к девушке. Лизу забила мелкая дрожь.

-Отчего трусишься, сука? Боишься? Бойся, бойся. Нас надо бояться. Хочешь, расскажу, что мы с тобой сделаем? Хочешь, - Усман сжал шею девушки так, что у той перехватило дыхание, - даже покажу.

Рванув на пленнице тонкое летнее платьице, чеченец скривил довольную мину. Лиза уже мало что соображала, находясь в состоянии шоковой прострации, но в тот момент, когда на ее почти обнаженное тело уставились несколько пар мужских глаз, девушка вдруг почувствовала, как краска жгучего стыда и чудовищной неловкости заливает ее с ног до головы. Казалось, что ничего ужаснее она в своей жизни еще не испытывала. Слезы вдруг отчаянным и неудержимым потоком хлынули из глаз.

- Пожалуйста, - зашептала она, - пожалуйста...

Она пришла в себя в том самом сарае. Голова раскалывалась. Из многочисленных ран на теле сочилась кровь, к которой жадно припадали налетевшие не весть откуда в этот могильный склеп мухи. Сознание туманилось, но Лиза попыталась восстановить в памяти все, что с ней произошло с того момента, как эти ужасные, злорадно улыбающиеся горбоносые начали обследовать и оценивать каждый сантиметр на ее теле так, словно речь шла ...о чем и о ком угодно, только не о живом существе, имеющем разум, волю, способном чувствовать боль, стыд, негодование. Боли, стыда и негодования в тот момент было в несчастной пленнице столько, что, собравшись с силами, она плюнула в лицо нагло мнущего ее грудь чеченца. Младший сын Зелимхана Израбилова поначалу опешил от неожиданности, а потом, размахнувшись, ударил девушку. Кровь хлынула у нее из носа.

- Ах ты тварь недоделанная! - завопил Усман, повалив Лизу на пол.

Удары. Удары. Удары. Сильные, частые. По почкам, по животу. Последнее воспоминание - удар по лицу.. А потом - бездна..

- Отче наш, иже еси на небеси, - зашептала девушка пересохшими губами, - да святиться имя Твое, да придет царствие Твое...

- Вы надеетесь, что это вам поможет? - раздался совсем рядом чей- то голос.

Лиза попыталась повернуть голову в ту сторону, где, по ее представлению, должен был находиться его обладатель, но так и не смогла. Лишь мучительно застонала.

- Да, - продолжил собеседник, - досталось вам, я вижу, хорошо. Впрочем, это неудивительно, если учесть менталитет этой народности и ненависть большей части ее представителей к нам, русским. Сволочи они все-таки, эти чечены, смею доложить, хотя вы это и сами, наверное, уже поняли.

Лиза опять простонала: словоохотливость невидимого собеседника причиняла ее мозгу невыносимые страдания. Девушка еще раз попыталась повернуть голову в сторону, откуда до ее слуховых рецепторов доносились звуки. На этот раз получилось.

Сквозь кровавую пелену, застилавшую глаза, пленница увидела, что разговаривавший с ней мужчина находится не в лучшем положении, нежели она сама. Разве только побит гораздо меньше.

- Что ж, раз мы с вами друзья по несчастью, давайте знакомиться. Меня зовут Сергей, фамилия - Малахов. Хирург. А как зовут вас, прекрасная леди?

- Ли - за, - едва выдохнула девушка и прикрыла глаза от внезапно пронзившей все ее существо боли.

- И имя у вас красивое. К сожалению, я ничем не могу облегчить твои страдания, крошечка. Эти звери и меня приковали чертовым ошейником. Постарайся, по крайней мере, пока не шевелиться, а там что-нибудь придумаем.

- Хороший же ты хирург, - мелькнула в ее голове мысль, но как только Лиза собралась это сказать, заскрипела тяжелая входная дверь.

Повеяло ночной прохладой. Кто-то вошел, принеся с собой жуткие воспоминания и мучительное забытье.

Она опять видела, как эти жуткие горбоносые гориллы приковывают ее к распятью, похожему на то, где принял смерть Иисус. Все кружилось перед глазами пленницы. Чеченцы, чеченцы, чеченцы... какая- то злобно ухмыляющаяся молодая женщина среди них и белокурая мальчишеская головка палача, наносившего ей дикие удары плетью. Его, пленного русского солдата, держал на прицеле один из нукеров Израбилова. Сначала, сжав от боли зубы, Лиза молчала, а потом, когда боль стала невыносимой, закричала. Тогда паренек - солдатик вдруг бросил кнут, и, метнувшись в сторону, истерическим голосом завопил:

- Н-е-е мо-о-гу!

Выстрел сразил его моментально.

Сквозь обрывки кошмара, терзавшего бесчувственную девушку, до воспаленного ее сознания словно дотрагивались чьи- то голоса:

-Слушай, заткнись... не твоего ума дело...

-Девушка умрет ... придурок...

- Отвечаешь ты...

Джип шел по извилистой горной дороге. Аслан никак не мог на ней сосредоточиться, забывая о поворотах, обрывах и лежащих на ней камнях; глухо работали дворники, и сквозь пелену дождя вырисовывались уступы родных гор.

После очередного резкого толчка Усман чертыхнулся и, наорав на брата, сам сел за руль.

- А то ты, я вижу, решил привезти меня прямо к воротам ада, - рявкнул он напоследок для вящей убедительности и замолчал.

Аслан, пересев на пассажирское сиденье, погрузился в свои невеселые мысли.

Очередная операция, длившаяся больше месяца, подошла к концу. Когда-то, в не очень далеком прошлом, это сознание полностью выполненного долга перед матерью, сестрой, семьей, родиной и Аллахом грело его душу теплым огоньком, а теперь... Теперь, как говаривала когда- то мама, цитируя русского классика Льва Толстого, все смешалось в доме Облонских. Смешалось так, что разобраться до сих пор в своих чувствах молодой чеченец не мог, как ни пытался. С каждым разом Аслан все яснее ощущал себя пешкой в чьей- то нечестной и грязной игре. Когда еще свежа была рана, нанесенная внезапной и трагической смертью любимой матери, сын Зелимхана Израбилова слепо верил тому, что говорил имам Шамиль и бездумно выполнял все приказы бригадного генерала. Потом стал полевым командиром, и ни минуты не сомневался в том, что борется за правое дело. Сейчас его почему-то начинало трясти, когда приходилось общаться с Шамилем. Время показало тайные, неприглядные, стороны натуры того, чьим именем русские мамки пугали своих непослушных малышей. Аслан уже точно знал, что все эти идеи, лозунги о свободе гордой Ичкерии и безжалостной мести - красивое прикрытие для чего-то гораздо более некрасивого. В последнее время в голову нет- нет да посещала крамольная мысль все бросить и забыть навсегда, но, терзаясь угрызениями совести, он тут же старался отогнать ее от себя. Утешался лишь тем, что в этой дряной игре играет роль, нужную лично ему. Пусть он, Аслан Израбилов, и имеет от нее только моральное удовлетворение.

Сегодня, правда, и это моральное удовлетворение казалось чем-то до невозможности далеким и глупым. Столько людей стали жертвами его мести, но маму и Дину это не вернуло. В груди невыносимо ныло. И не давало покоя. Аслан вспомнил мать. Такой, какой она навсегда осталась у него в памяти: нежной, хрупкой, похожей на маленькую птичку, с испуганными глазами и грустным взглядом, словно о чем-то умоляющим весь окружающий мир. И как же ему хотелось забыть о том, что он увидел в роковой день, когда вместе с отцом вернулся в разгромленный федералами родной аул. Аслан Израбилов рыдал тогда, словно маленький мальчонка, забыв о том, что давно уже стал мужчиной.

Молодой чеченец тряхнул головой, отгоняя мучительные воспоминания. Дождь по-прежнему хлестал в лобовое стекло, и до родного очага было еще далеко.

Родной очаг после смерти мамы стал почему-то понятием условным. Отца Аслан не любил, но, как полагается хорошему сыну, уважал. Даже когда тот собрался его женить на избалованной, своенравной и не внушающей молодому чеченцу никаких чувств Дине Ямадаевой , согласился, не выражая при этом недовольства. В то время Аслану было совершенно безразлично, как сложится его дальнейшая жизнь - слишком сильна была горечь утраты. Будь Дина поумнее, она ни за что бы не согласилась связать свою судьбу со старшим сыном Зелимхана Израбилова и поискала бы себе партию пусть менее выгодную в материальном плане, но зато имеющую хоть какие-то перспективы в плане взаимных чувств. Но явное равнодушие молодого мужа ее только взбесило, и к тому же заставило поставить перед собой цель: любыми способами добиться страстной любви Аслана. А когда с этим ничего не вышло, разъяренная чеченка решила превратить их совместное существование в ад, в чем ей немало помогал как ее собственный папочка - Талгик Ямадаев, так и сам Зелимхан Израбилов. Первый всеми возможными средствами после жалоб Дины давил на второго, а второй, в свою очередь, имел довольно частые и продолжительные беседы с сыном, заканчивавшиеся обычно тем, что Аслан напивался и, проклиная все на свете, тащился в покои жены, чтобы исполнить свой супружеский долг. Дина была довольно красивой женщиной, но процедура занятия с ней любовью становилась для чеченца настоящей пыткой. Его страшно бесило, когда она, проснувшись утром на его широкой груди, начинала мяукать, как облезлая кошка, довольная провернутой аферой, говоря о том, какими красивыми будут их дети. Аслан в таких случаях не выдерживал и, сплевывая, убирался из спальни жены, надеясь в нее никогда уже не попасть. Но через какое-то время Дина снова жаловалась на явное пренебрежение мужа своему драгоценному папаше, тот приезжал к Зелимхану со словами «нехорошо, дорогой, почему мою джанечку обижаете?», и история повторялась заново.

За это Аслан ненавидел каждое возвращение домой. Но сейчас он рвался туда, рвался всей душой, и это пугало Израбилова так же, как и остальные мысли.

Перед глазами то и дело всплывало испуганное лицо той, которую он притащил в прошлый раз. Сколько раз за время отсутствия Аслан вспоминал ее зеленые испуганные глазенки, ее манящие губы, ее нежную кожу, которую так цинично изуродовал этот осел, сидящий сейчас за рулем джипа-вездехода. Впервые его сердце так билось при воспоминании о женщине, впервые так беззастенчиво потели ладони. Аслану Израбилову это очень не нравилось.

Родовое село Израбиловых, Чечня, 1997 год

На черном бархате неба дрожали мириады хрустальных звезд. Млечный Путь, словно начищенный кем-то в честь великого торжества, упирался в горный хребет, серебрящийся таинственным светом кавказской ночи. Сонный покой окутал дворец Израбиловых, отгороженный от домишек аула глухой непроницаемой стеной, за которой бедняки-соседи не слышали воплей несчастных узников, подвергаемых различного вида экзекуциям. А если и слышали, то спешили пройти мимо, делая вид, что туги на ухо. Тот же, кто смел где-то заикнуться по этому поводу, исчезал в неизвестном направлении, и никто его больше никогда не видел.

Собравшись наконец с силами, Лиза поднялась с постели - нога утонула в пушистом ворсе лежащего на полу ковра; не без удивления обнаружив на себе длинный пеньюар из белого атласа, девушка вышла на балкон и замерла в восхищении: со всех сторон теснились жемчужно-голубые цепи гор. При свете луны они казались какими-то загадочными великанами, хранящими в себе тайны минувших тысячелетий. Она вдохнула воздух в легкие - показалось, что он обжег все внутри прохладной свежестью. За высокой каменной стеной виднелись тонкие струйки дыма и плоские крыши горских жилищ. По эту сторону, перед окнами дома, пестрели лужайки, пересекаемые золотыми песочными дорожками. В центре бил необычно красивый фонтан: мраморная фигура женщины с кувшином на голове. Мир и покой царили вокруг.

-Нравится? - раздался за спиной ненавистный голос с гортанным придыханием, от которого Лизу бросило в жар. Все вокруг завертелось...

Сильные руки уложили ее на постель.

- Не надо было вставать, ты еще слишком слаба.

Чеченец склонился к ней совсем близко и обжег своим горячим дыханием. Внутри все вдруг лихорадочно забилось от томительного, странного, еще не знакомого волнения. Аслан нежно коснулся губами губ Лизы, потом так же нежно, но жадно стал целовать. Чувствуя, как внутри нарастает что-то светлое, пленительное, огромное, готовое вот-вот разорваться миллионами солнечных зайчиков, девушка изо всех сил оттолкнула молодого разгоряченного чеченца и бессильно прошептала, отвернув лицо в сторону:

-Я ..не...умею...

В голове вертелась одна и та же мысль. Мысль о том, что его нужно ненавидеть. Ненавидеть всеми силами своей крошечной души. «Он- убийца»," я не должна... этого делать...», - думала она, а сама вскрикивала от удовольствия, ощущая , как его губы ласкают шею, плечи, грудь, а сильные руки, освобождающие тело от одежды, находят те места, о которых она сама еще никогда не подозревала.

Аслан наслаждался. Казалось, подобное удовольствие он испытывает впервые в жизни. Как же раньше он, Аслан Израбилов, не переносивший на дух в постели собственную жену, но, как и положено чеченцу, вступавший в половые связи несчетное количество раз, не знал, что можно быть настолько счастливым?.. Он не спешил, стремясь оставить в памяти каждое мгновение этого неизъяснимого блаженства. Он ласкал ее медленно, чтобы не напугать, чтобы одним неловким движением не разрушить все, к чему он стремился, казалось, всю

жизнь...

- Нет, - маленькие кулачки уперлись в его широкую грудь. - Нет, я не хочу, пожалуйста, не надо..

- Тебе плохо со мной ?- спросил Аслан, посмотрев в зеленые глаза.

-Нет... Пожалуйста, я боюсь...

Он поцеловал ее плечо:

- Я не сделаю тебе больно, малыш.

Село Ч., равнинный Дагестан, 1997 год

На сельском кладбище хоронили соседку Ирину Алексеевну Беспалову, скончавшуюся в результате неудачно проведенной операции по удалению злокачественной опухоли. Накрапывал мелкий дождь.

Валентина Михайловна бросила ком земли и прислонилась к мокрой ограде. Впервые за сорок три года своей жизни она пожалела, что крышку гроба только что забили не над ней: терпеть эту жуткую муку уже не было сил. Два месяца прошло с того злосчастного дня, когда дочь ушла из дома и больше не вернулась. В том, что это было именно похищение, никто, даже в районной прокуратуре, не сомневался - тому свидетельством были неопровержимые улики, найденные в лесной чаще. Однако следователь Пахомов, ведущий дело, как-то не спешил его расследовать. Дело ясное, что дело темное, говорил он несчастной матери при каждом новом визите последней, прямо указывая на то, что позитивных результатов в этой истории ожидать вряд ли приходится:

- Искать - бесполезно. Учитывая внешние данные вашей дочери, можно быть совершенно уверенным в том, что ее давно продали куда-нибудь в Эмираты. Искать виновных - бесполезно вдвойне: даже если мы сможем точно установить, кто они, и доказать их вину (в чем я весьма и весьма сомневаюсь), привлечь этих тварей к ответственности не удастся однозначно.

- Мне ничего не нужно - мне нужна только моя девочка, - всхлипывала убитая горем женщина, утирая красные от слез глаза мокрым платком.

-Ничем, к сожалению, не могу вам помочь, - пытаясь сделать сочувственное лицо, - говорил Пахомов.

-Если бы речь шла о вашем ребенке, вы тоже были бы так бесчувственны?

- Я бы, зная о существующем положении дел здесь, возле границы с недоделанной Чечней, ни за что не выпустил бы своего ребенка в такой час за двор. Не говоря уже о том, чтобы позволить ему пойти в соседнее село.

Валентина Михайловна и сама где-то в глубине души чувствовала свою вину по поводу случившегося. В последнее время она действительно мало обращала внимания на дочь, совершенно не интересуясь ее проблемами и переживаниями. Мама Валя знала, что Лиза - девочка самостоятельная, ответственная, в любой ситуации контролирующая свои действия, поэтому не слишком заботилась о том, куда та пошла, с кем и для чего. Вот и в тот кошмарный день мать совершенно не придала значения уходу дочери из дому в столь поздний час...

Но что-то менять было уже поздно. Осталось только скорбеть, раскаиваться и молить Бога о милости. Воспитанная в духе коммунистического атеизма, Валентина Михайловна стала ходить в церковь. Только там, перед аналоем, всматриваясь в лик Пресвятой Богородицы и бессвязно шепча вслед за диаконом слова псалмов и молитв, женщина чувствовала хоть какое-то душевное успокоение, моментально исчезавшее «в миру».

В миру хотелось просто умереть. Как и теперь, когда вокруг все скорбели по поводу кончины Ирины Алексеевны.

-Как же будет хорошо на том свете, - думала мать похищенной девушки, наблюдая, как растет могильный холм над вчера еще бодрой и жизнерадостной соседкой. - И почему на твоем месте не я?

- У каждого человека свой крест, - тихим голосом произнес отец Георгий, местный священник, трогая плечо Валентины Михайловны. - Я понимаю, как вам трудно, но, поверьте, не стоит думать о самоубийстве. Господь не дает нам больше, нежели мы можем выдержать. Крепитесь, и Он вас не оставит. Страдание очищает душу и делает ее сильнее. Молитесь, и пусть Господь не оставит вас.

Родовое село Израбиловых, Чечня, 1997 год

Лиза ткнулась лицом в грудь Аслана и открыла глаза. Был уже день. Девушка потянулась словно маленькая грациозная кошечка и взглянула на резкий профиль лежавшего рядом чеченца. Могла ли она когда-нибудь представить, что первым ее мужчиной станет один из них... Из тех, кто приносит в Россию слезы и горе, а уносит сотни и тысячи жизней зачастую ни в чем не повинных людей.

-Но он такой же человек, как и я..., - мелькнуло в голове Лизы. -

Нет, он убийца. Господи, сколько же людей он загубил, наверное. Мальчишек наших расстреливал в Грозном... И не только в Грозном. Ненавижу... Не могу...

Уже вторую неделю она горела в пламенной страсти молодого Израбилова, шептавшего каждый раз вдохновенные слова о любви. Чувствуя непреодолимое влечение совсем недавно разбуженной чувственности, девушка нежно прикоснулась к губам Аслана и, освободившись от обнимавших ее сильных рук чеченца, соскользнула с постели.

На ходу натягивая белый пеньюар, Лиза пошла к балкону полюбоваться на горы, так зачаровавшие ее в ту ночь; как-то по- новому, совсем по-женски ступала она на мягкий ковер.

На чудесной изумрудной лужайке собралась толпа. Что-то нехорошее шевельнулось в сознании молодой женщины. Горбоносые гориллы о чем-то оживленно переговаривались. В центре странного сборища сидел старик Израбилов, поглаживая лежавшего на коленях кота и чего-то ожидая.

Из-за угла дома показались люди. Лиза сразу отметила про себя, что людьми их назвать можно весьма условно: они скорее походили на раздаточный материал для студентов медицинского вуза при изучении опорно-двигательного аппарата человека. Конечности же скелетов были закованы в кандалы. Девушка вздрогнула и потерла запястья, не так давно находившиеся в таких же уродливых железках, а про себя с ужасом подумала, что все шедшие - русские парнишки.

Старый Зелимхан ткнул пальцем в одного из них. Гориллы схватили его под руки и выволокли на середину лужайки. Другие «шестерки» поспели с ... чурбаном и топором! Только теперь до Лизы дошел смысл происходящего!

Темноволосый солдатик опустил голову на плаху, а один из нукеров с печатью явного вырождения на лице занес топор... Женщина на балконе захлебнулась криком ужаса, когда лужайка, только что переливавшаяся изумрудными бликами, побагровела...

Беспрерывно орущую от ужаса Лизу Аслан втащил с балкона в комнату и прижал к себе судорожно бьющееся в истерике женское тело.

-Все. Успокойся, малыш. Успокойся, все хорошо.

- Сволочи! Звери! Изверги! - кричала девушка, нанося беспорядочные удары по лицу и груди чеченца. Вырвавшись из его крепких рук, она заметалась по комнате, бросая на пол все, что попадется под руку, натыкаясь на предметы, коих в роскошной обстановке покоев было немало. Аслан прекрасно понимал, что это - истерика, поэтому ждал, когда Лиза выбьется из сил. Произошло это очень скоро: тело пленницы обмякло, опустилось на пол и забилось в беззвучных рыданиях.

- Все хорошо, успокойся. Все хорошо, - шептал чеченец, опустившись рядом на колени и покрывая поцелуями волосы, плечи, руки девушки. - Я с тобой, не бойся...

Почти затихшие рыдания, как это иногда бывает, разразились с новой силой, сопровождаясь при этом очередным припадком.

- Я ненавижу вас, сволочи горбоносые! - орала взбесившаяся девушка, вскочив с пола и метнувшись к тому самому злосчастному балкону. - Я ненавижу тебя, тварь ты поганая! - Лиза изо всех сил плюнула в лицо растерявшегося Аслана. - Выродок вонючий!

- Ты пожалеешь...- глаза его налились кровью.

Пленница повторила предыдущий жест, за что получила удар по лицу, отбросивший ее в угол комнаты.

- Я тебя научу себя правильно вести! - прошипел чеченец и, схватив за волосы, поволок ту, которую не далее чем пять минут назад покрывал поцелуями и ласками, вон из комнаты.

Зелимхан рвал и метал: старший сын закрылся в своих покоях и не показывался уже три дня, в то время как дела не терпели отлагательства. Шамиль срочно хотел видеть одного из своих полевых командиров - Аслана Израбилова, и заставлять ждать людей, подобных ему, Зелимхан не имел никакого права. А по сему старик приказал выбить дверь в комнаты старшего сына, который, как обнаружилось, ничком лежал на кровати среди царящего разгрома и паров

спиртного.

- Поднимайся, ублюдок! - с плохо скрываемой злобой тряхнул папаша отпрыска. - Поднимайся, сволочь, иначе я собственноручно перережу тебе глотку.

Через час молодой чеченец уже был на пути к резиденции Шамиля. Голова трещала невыносимо, и душа снова будто разрывалась на части.

Каждое утро, задолго до рассвета, пленников выпускали из зиндана на мощеный камнем двор с внутренней стороны дома. Подъезжала машина с надписью «ЦЕМЕНТ», и под дулами автоматов несчастных узников загоняли во внутрь бочки, грозя расстрелом даже за нечаянно пророненный звук. Машина привозила на огромное маковое поле, скрытое на равнине, затерявшейся глубоко в горах; до поздней ночи невольники собирали мак, а потом тем же способом возвращались в подземелье, получив по куску не очень свежего хлеба и фляжке воды.

В который раз, заползая в гнилой зиндан через узкое отверстие, Лиза испытывала ощущение, что попадает в могилу: сырое, холодное помещение с постоянно осыпающимися комьями земли, кишащее червями, чрезвычайно ее напоминало. И люди, находившиеся здесь, напоминали покойников. Худые, бледные, изможденные, гремящие тяжелыми кандалами, неопределенного возраста, заросшие, они создавали гнетущее впечатление. Такое, что новичкам хотелось умереть сразу.

Женщин кроме Лизы не было. В узком пространстве, съев кусок хлеба и запив его водой, пленники засыпали кто где, жадно ловя каждую минуту отдыха и покоя. Чуть свет опять поднимут, и опять - маковое поле. Но поначалу ее появление вызвало характерный для мужского изголодавшегося коллектива резонанс.

- Хо - хо!- сразу присвистнул один из них. - Вот это кукла! Откуда ж ты к нам такая? Слышь, мужики, чечены телку и нам подкинули. По очереди начнем или все вместе? - мужик облизнулся и, несмотря на то, что был скован по рукам и ногам, ослаблен всеми прелестями пленной жизни, притянул к себе мало осознающую происходящее вокруг молодую женщину.

- Прекрати, Борис, - замогильным голосом произнес кто-то в темном углу зиндана. - Все знают, что чичи тебе яйца отрезали, как и всем нам, впрочем. Ничего не получится, так что не трави душу. К тому же девчонка наша, русская, а своих, родненьких, обижать грех. Иди сюда, красавица, мы тебе местечко посуше выберем, да получше.

Потерявшая способность мыслить, соображать, переживать, Лиза по инерции поползла туда, откуда раздавался смутно знакомый голос. Перед глазами стояла картина убийства паренька - солдатика и кровь, кровь, кровь...

-Не думал, что и вас бросят в этот скотомогильник, - улыбнулся Сергей Малахов, как только девушка опустилась рядом с ним. Он уплетал свой кусок хлеба и рассматривал бледнеющее в темноте испуганное личико Лизы.

Девушка вымученно улыбнулась и принялась жевать свой кусок.

- Да не глотай хлеб кусками, а жуй хорошо - больше насытишься. А то так скоро и ноги протянешь. До сих пор не могу понять, как ты оказалась здесь.

Лиза всхлипнула и закрыла лицо руками, словно пытаясь стереть страшную картину.

Объединенные Арабские Эмираты, княжество Дубаи, 1997 год

Самолет пошел на посадку в аэропорту Дубаи. Аслан и Усман пристегнули ремни, следуя инструкции симпатичной стюардессы, и приготовились сойти на землю.

У трапа ждал черный «Крайслер», менее чем за полчаса доставивший братьев Израбиловых во дворец Шейха. Переваливаясь из стороны в сторону словно колобок, хозяин вышел на широкую террасу встречать гостей.

- Селям аллейкум! - улыбнулся он и по очереди обнял собратьев по вере. - Проходите в дом, проходите, дорогие, будьте как дома.

Говорил Шейх на чистом русском языке - когда-то он был одним из лучших студентов советского университета дружбы народов им. П. Лумумбы. Но с тех пор, как он сам любил говорить, немало воды утекло, друзья превратились во врагов, враги - в партнеров по бизнесу. Шейх считал, что только вера должна оставаться незыблемой, и каждый должен заслужить милость Аллаха и после смерти попасть в рай. Лично он пытался сделать последнее с помощью огромных финансовых вливаний в организацию боевых действий на территории бывшего СССР. На самом деле делал он это не из-за глубокой религиозной убежденности, а просто потому, что в данный момент это было нужно его американским товарищам. Приехавшие в арабское княжество за очередной дозой финансовых вливаний Аслан и Усман об этом, конечно, не подозревали. А потому, отдохнув после перелета, расположились на персидских коврах в покоях Шейха, где за кальяном и танцующими девицами повели неспешный разговор. По-русски.

- Как там поживает Зелимхан? - поинтересовался Шейх.

- Слава Аллаху, здоров, - отвечал Усман, плотоядно глядя одну из танцующих девиц.

- Милость Аллаха для нас - самое главное, - высокопарно протянул Шейх. - Как прошла операция?

Отвечал по-прежнему Усман.

- Как и было запланировано. Разве что с некоторыми коррективами. Наших братьев выпустили, как мы и требовали, только вот мюридов пришлось положить несколько больше ради этого. Впрочем, наши женщины рожают неплохо, так что мы этот пробел быстро восстановим. Можем и вам поднять рождаемость, - гигикнул он.

- Успеешь, - улыбнулся Шейх. - давайте пока о деле: Кстати, почему это я ни слова не слышал от мюршида? Аслан, я тебя не узнаю?

Аслан на самом деле был чернее тучи. И кальян не спасал от дурного настроения.

- Знаешь, Шейх, я начинаю думать, что в нем слишком много русской крови его матери, и он начинает питать сочувствие к своим праотцам, забывая о наших общих, погубленных генералом Ермоловым, Сталиным, а теперь вот и Пашей Грачевым, - съязвил Усман.

- Мне, кажется, ты преувеличиваешь, - прокомментировал высказывание Шейх. - Это не похоже на Аслана Израбилова, настоящего сына Ичкерии. Только вот о русских корнях я ваших не слышал?

- Не о наших, а о его. Моя мать - гордая Зара, такая же дочь Ичкерии, как и мой отец. Но, правда, его вторая жена. Аслан - сын Елены, русской свиньи, но первой жены отца. С кем по глупости не быва:

Договорить он не успел - брат схватил его за глотку.

- Заткнись, гнида! - металлическим голосом сказал Аслан Усману.

- Меня в первую очередь интересуют конкретные дела, - суетливо, испугавшись эмоций, заметил Шейх. - А не ваши внутренние разборки. Насколько я понимаю, дела у мюршида Аслана Израбилова пока идут неплохо, и нет оснований подозревать, что в нем взыграла русская кровь. Тем более, насколько мне известно, первую жену Зелимхана убили именно «федералы».

Лицо Аслана исказилось от боли: Мать:Ее на самом деле зверски убили «федералы», и боль с годами не утихала:

- Аллах акбар! - без воодушевления произнес Аслан, опуская руки, державшие мертвой хваткой шею брата. - Думаю, операция будет посложнее той, которую мы повели в Дагестане?

- Возможно, на ее подготовку и осуществление уйдет несколько больше времени, но, как там русские говорят, спеши медленно? - Шейх ехидно усмехнулся

- Тише едешь, дальше будешь, - если уж совсем точно, - вставил Усман.

- Да, никуда не спешить - характерная черта русских. Насколько я помню по своим студенческим годам, они еще уважают что-то там про жареного петуха:

- Есть такое, - хихикнул Усман.

- Так вот этого самого жареного петуха мы призовем в этот раз в свои союзники, - степенно резюмировал Шейх.

К концу разговора Аслан вдруг почувствовал, как к горлу подкатывает волна омерзения. Сотни, нет, даже тысячи человеческих жизней предполагалось поставить на кон - ни в чем не повинные женщины, дети, старики должны погибнуть под обломками взорванных в российских городах многоэтажек.

Что там она говорила о своем Боге? Когда-то о нем шепотом говорила и мать, но Аслан не помнил, что именно: В памяти запечатлелся только образ, образ под сводами какого-то старого, полуразрушенного храма в российской деревне, куда совсем маленьким возила его мать. Аслан помнил теперь, как пронзили его полные невыразимой скорби глаза их Бога, несшего крест на Голгофу. Он, кажется, был распят за грехи всех людей и заповедовал подставить правую щеку, если ударили по левой. Интересно, его, Аслановы, грехи тоже включены в тот список? За ту поездку, почему-то вспомнилось чеченцу, отец здорово отхлыстал мать. И не только по щекам. Мать пыталась сопротивляться и кричала, что не позволит вырастить из сына морального урода, воспитанного на бесчеловечных законах кровной мести.

- Он - чеченец! - орал в свою очередь отец. - А не какой-то там русский ублюдок, и нечего забивать ему голову всякими телячьими нежностями. Он - мусульманин, и не смей заикаться ему о своем Боге, иначе и Он тебе не поможет.

Именно с тех пор глаза матери словно потухли. Елена стала похожей на тень. Между ней и отцом словно кол вбили. Зелимхан безумно любил первую жену, пытался наладить отношения, но в ее душе словно оборвалась какая-то струна. Несмотря на нежный возраст Аслан видел, как страдает отец. И взятая в дом вторая жена - Зара - была скорее шагом отчаяния. Усман потому Елену и ненавидел, что знал об этом всегда. Также втихомолку он ненавидел Аслана и Дину. Дина - крошечная девчушка с горящими угольями вместо глаз. Сестренка стала последней попыткой отца вернуть утраченную любовь Елены.

- Я любила советского офицера, прошедшего Афганистан. Бандита и предателя Родины любить не хочу! Россия из тебя человека сделала, а ты: - фраза, которую Елена как-то в сердцах бросила Зелимхану, почти стерлась из памяти Аслана.

Сейчас почему-то вдруг вспомнилась. Размахивающий жирными ручонками Шейх тоже когда-то учился в Союзе, братьями и сестрами называл граждан когда-то великой страны. Что же так перевернуло мир, что он так спокойно сейчас сидит и умиляется мыслям о гибели тысяч названных братьев и сестер.

- Моя родина - Ичкерия, а не империя-поработитель. И для освобождения Ичкерии от рабства я сделаю все, - сказал отец в ответ Елене.

И делал как говорил. При этом не гнушался самыми грязными методами и богател несметно. Зелимхан и он, Аслан, противостояли федералам в Грозном, защищая свободу самопровозглашенной республики. Федералы в это время разгромили родной аул, сделали одну из своих зачисток: Матери и сестры не стало. Аслан до сих пор мечтал посмотреть в глаза ублюдку, у которого поднялась рука на двух беззащитных женщин, одна из которых русская, вторая - полукровка-подросток.

Полукровка:Полукровкой был и он сам. До сегодняшнего дня Аслану казалось, что чеченской крови в нем гораздо больше, чем русской. Сейчас он почему-то начал в этом сомневаться. И насчет сочувствия к материнской нации Усман, пожалуй, был прав.

- И сочувствия в нас никакого быть не может по определению, - разговор с Шейхом, передавшим братьям чемодан с аккуратно уложенными зелеными купюрами национального банка США, перешел в завершающую стадию. - А если вдруг появится, вспоминайте своих загубленных родственников, страдания которых взывают к отмщению.

Родовое аул Израбиловых, Чечня, 1997 год

Уже несколько дней Лиза ощущала непреодолимую слабость и головокружение. Несколько раз ей казалось, будто под ногами разверзается бездна. Хирург Малахов настороженно щупал пульс и качал головой. Девушка не один раз замечала, что он так и норовит под каким-либо предлогом, как вот сейчас, отдать ей свой кусок хлеба.

- Зачем вы это делаете? - спросила девушка.

- Я, может, тебя откормить хочу. Глядишь, выйдем, так я на тебе и женюсь, - отшучивался он.

- Серега, жена-то молодая будет, а ты ни на что не способен, - хихикал в темноте зиндана голос Кольки-пулеметчика, пленного солдата.

- Протез поставлю, не волнуйся, - Малахов в карман за словом не лез. - А вообще закрой свой грязный рот, а то смердит.

- Колька, и вправду заткнись. Девчонка совсем еще ребенок, не для ее ушей твои шутки. В пивнушке будешь распинаться на такие темы, - голос подававшего совет принадлежал еще одному пленному, которого здесь называли Сашком.

- Много бы я дал сейчас за пивнушку в родной Рязани, - грустно констатировал Колька.

- Надо было пулю в лоб пускать, а не чичам в руки сдаваться, - вступил в разговор Борис. - Теперь бы в аду с чертями пивко попивал на жаровне.

- Лучше бы уж с чертями, чем этим уродам мак собирать, - снова Сашок. - Интересно, что будем делать, когда мак закончится?

- Ребята. Давайте спать. Завтра опять поднимут ни свет ни заря. Эх, не было бы с нами дамы-соотечественницы, я бы так выругался! Чисто по-русски, - резюмировал Борис.

- Хорошо сказано про сон. Только вот с этими дождями нас скоро совсем зальет. Воды почти по щиколотку. Как спать? - Колька вообще считался здесь нытиком.

- Спи, - цыкнул Малахов, и все замолчали.

Насчет воды по щиколотку Колька был прав. Льющие в последние дни дожди размывали зиндан, струи воды стекали по его стенам на пол. Еще вчера воды было гораздо меньше, но сегодня:

За столько дней пребывания здесь Лиза, казалось, совсем перестала мыслить, ощущать и переживать. Слез уже не было. Она уже не вспоминала дом, мать, скандалиста-отчима, свои надуманные домашние страдания. Господи, какими же они казались смешными в этой гнилушке!

- Ты что надумала прямо на пол ложиться? - возмутился Малахов, увидев в темноте, как Лиза мостится спать.

- Да, - ответила та.

- Да ты никак и вправду умом повредилась. Ладно нам, дуракам, терять нечего, нас детородной функции и так лишили. А вот тебе, может, еще и доведется. Так что никакого пола...

- Глупости, я столько сплю на этом полу, - попыталась возразить Лиза.

- Тогда на нем воды не было. Ложись на меня. Понимаю, что неудобно, но для здоровья гораздо полезнее.

- Прекратите, я не могу этого сделать!

- Придется. Насиловать я тебя не собираюсь - ты могла бы быть моей дочерью. Да мне и нечем, даже если бы сильно захотел, все равно не смог бы. А твое здоровье мне дорого. Ложись, ложись:

Лиза села хирургу на колени и положила голову ему на грудь. Спать приходилось в полусидячем положении. Сквозь сон слышала, как Малахов гладит ее по голове и повторяет:

- В чем же девчонка провинилась, Господи? В чем же она перед Тобой провинилась?

Наутро слабость одолела так, что Лиза едва поднялась на ноги. Выползать из зиндана сил не было, и Малахов практически вытащил ее на свет Божий. Глотнув свежий воздух, девушка потеряла сознание.

Среди нукеров начался переполох. Главный, которого называли Годзиллой, стал пинать бесчувственное тело ногами.

- Понимайся, дрянь! Хватит прикидываться! - орал он громогласным голосом, но безрезультатно.

Нукеры забегались еще больше.

- Ты, здоровый урод! - не выдержал Малахов. - Принеси воды! Скорее! А еще пойди и скажи своему хозяину, что в этой могиле он держит беременную девушку. Может, у него совесть проснется. Впрочем, глупо взывать к совести того, у кого ее никогда не было:

- Отец, ну и надрали мы яйца федералам! - с гордостью сообщил Усман, выходя из машины и обнимая Зелимхана.

- Ладно, ладно, видел я по Первому каналу ваши подвиги. Уйти хоть вовремя успели, - ответил тот.

- Пути к отступлению, к счастью, предусмотрели.

- Как и делают профессионалы. Как дела, Аслан? - обратился Зелимхан к старшему сыну. - Опять твое лицо чернее тучи.

- Как ты правильно заметил, отец, еле ноги унесли. Так что не до веселья. Операция едва не сорвалась.

- Шейх правильно сказал, что ставку нужно делать на шахидов, а не на операции, требующие большого вложения труда и имеющие малую результативность. Будущее - за смертниками. Впрочем, я говорил об этом Шамилю. Но он весь в своего папашу, упрям, словно вол:

- Хозяин! Хозяин! - диалог прервал перепуганный Годзилла. - Хозяин, разреши сказать!

Зелимхан позеленел от злости:

- Как ты смеешь вмешиваться в беседу? Не видишь, я сыновей с войны встречаю?

- Хозяин, дело не терпит отлагательства!

- Ладно, говори. Но если напрасно потревожил:

Годзилла упал на колени:

- Хозяин, там, в зиндане, беременная шлюха!

Случилось то, что классики назвали бы немой сценой. Зелимхан аж рот забыл закрыть. Усман хихикнул, дорожная пыль, грязь и кровь не скрыли бледности, покрывшей лицо Аслана.

Первым пришел в себя Зелимхан и заорал:

- И ты мне об этом говоришь, урод? Я виноват, что вы там с ней натешились! Расхлебывай сам! Пристрелите, матку разорвите, делайте что хотите. Еще я о русских щенках буду тут беспокоиться!

- Хозяин, честное слово, я и мои ребята ни при чем! Аслан запретил к ней прикасаться! - Годзилла со слезами на глазах и в голосе ползал по земле перед хозяевами. - Я не хочу, чтобы меня тоже застрелили. Девку никто не трогал, клянусь Аллахом.

- Сгинь, мразь, - старик-отец пнул Годзиллу по лицу носком сапога. - Сгинь сейчас же, пока я из себя не вышел окончательно.

Аслан, сняв с себя автомат Калашникова и опустив его на землю, молча переступил через ноющего нукера и пошел по направлению к зиндану.

Зелимхан хотел было что-то сказать, но, передумав, сделал вид, что ухода старшего сына не заметил.

- Пойдем, сынок, - обратился он к младшему сыну. - От войны тоже надо когда-то отдыхать. Пойдем, пойдем, старику не терпится услышать новые истории о наматывании русских кишок на придорожные столбы.

На бетонном покрытии внутреннего двора сидел хирург Малахов и как маленького ребенка качал какое-то существо. Аслан не сразу понял, какое именно. Копна неизвестно чего вместо волос, худое, изможденное тело, покрытое приличным слоем грязи и укутанное в не менее грязную одежонку, напоминало что угодно, но только не женщину.

- Пришел, выродок чеченский, - со злостью сказал Малахов, когда Аслан приблизился. - Послушай, убей нас всех, всех, кто здесь есть, но оставь ей жизнь. Она не мужик, она не выдержит этого:

Аслан опустился на колени. Взяв тело девушки, медленно поднялся и молча направился к входу в дом.

- Встретиться бы с тобой в честном бою, - крикнул ему вдогонку Малахов. - Хотя:Ради нее я бы тебя пощадил, урод горбоносый.

За выражение эмоций хирург тут же получил по зубам от нарисовавшегося Годзиллы. Отплевывая кровь, полез в цементовозку. Следом за ним - другие узники, все это время наблюдавшие за развитием событий чуть поодаль.

Лиза была в сознании, но настолько слаба, что сопротивляться не могла ни чему. Аслан шел медленно, стараясь как можно меньше подвергать ношу тряске.

На лестнице, ведущей в его покои, внезапно появилась Дина.

- Что за мешок с дерьмом ты тянешь в дом, Аслан? - ехидно поинтересовалась она. - На какой помойке ты нашел эту игрушку?

Лицо Аслана исказилось так, что даже привыкшая ко всему и ничего не боявшаяся Дина Ямадаева посчитала необходимым закрыть рот и удалиться.

- Врача:, - бросил он появившемуся вслед за исчезнувшей Диной нукеру.

На кремовом атласе кровати она смотрелась резким контрастом. Аслан сел возле нее и взял за руку. Только глаза горели прежним зеленым огнем. Сколько он вспоминал это бездонное зеленое озеро, как долго мечтал еще раз в него окунуться:Сидя в засаде на горной дороге в ожидании сводного отряда русского ОМОНа, мечтал прикоснуться к этим губам. Только ради них уходил и отстреливался от федералов, получив пулю в плечо:

- Аслан, другого врача, кроме этого, мы пока не нашли, - сообщил вошедший без стука нукер.

На пороге показался Малахов.

- Что за нация вы такая, а? - бросил тот, закатывая рукава грязнейшей и полуистлевшей рубахи и проходя в ванную. - И какие родители вас учат так с женщинами обращаться? Хотя, известно какие. Такие как твой папаша. А еще бывший офицер Советской Армии.

Малахов давно понял, что терять ему здесь нечего, поэтому позволял себе в отношении чеченцев самые смелые выпады. Убьют, так мне лучше, думал, избавлюсь от рабских цепей. Несколько раз была возможность покончить с собой, но хирурга пугала перспектива быть похороненным вне кладбища. Еще больше его страшили адские муки. Хотя, анализируя здесь, в плену, свою жизнь, он понимал, что их, скорее всего, не избежать. Удивительно, но за свои пассажи он только раза три получил по зубам и один раз по голове.

- Что ты уставился на нее как на икону? Ее спасать нужно! - сказал Малахов Аслану, вымыв руки и выйдя из ванной. - Раздевай ее, пока я тут твою аптечку пересмотрю. Хорошо бы сейчас ванну горячую, но в ее положении, боюсь, это категорически противопоказано. Ладно, раздевай пока. Что-нибудь придумаем.

- Что с ней? - сдавленным голосом спросил чеченец.

- Тебя бы, горилла черномазая, посадить в такие апартаменты на такой срок и на тот пансион, что вы там обеспечиваете, я бы посмотрел, что бы было с тобой. Раздевай, не стесняйся. Некоторое время тому назад ты это делал, судя по ее теперешнему положению, довольно неплохо.

Штаб Северо-Кавказского военного округа, Ростов-на-Дону, Россия, 1997 год

Генерал глотнул горсть таблеток, хлебнул воды прямо из графина и подошел к окну. Интересно, это ублюдство когда-нибудь закончится? Сможет ли он когда-нибудь наконец-то спокойно спать, не вскакивая в холодном поту с постели, сможет ли он когда-то не бояться этих мамочек, которые сейчас штурмом пытаются взять вход в штаб. Телефонный звонок заставил генерала вздрогнуть.

- Товарищ генерал, они грозят радикальными мерами. С ними камера какого-то телеканала. Что делать?

Генерал выругался и, подумав долю секунды, сказал:

- Выпиши пропуск для двоих, максимум - троих. Всей ораве здесь делать нечего.

Плюхнувшись в кресло, он глотнул еще горсть таблеток. Доканают, честное слово. Снова зазвонил телефон.

- Борис Михайлович, Главк на проводе, - сообщила секретарша.

В трубке последовала гневная тирада начальства с применением матерных выражений.

- Ты чем там занимаешься, твою мать, а? - вопрошал голос в трубке. - Тебе что проверку прислать? Или ты погон на старости лет лишиться хочешь и под трибунал? Какие такие источники в штабе округа сообщили о гибели в Чеченской Республике сводного отряда пермского ОМОНа? Я тебя спрашиваю? Или ты вообще там за своей кралей ничего не видишь? В Чечне мир, ты забыл? Если ты такие вещи забывать стал, советую подумать о написании рапорта!

Об этом и вправду стоило бы подумать. На военную пенсию здорово, конечно, не разгонишься. Но генерал давно позаботился об обеспеченной старости: на имя молодой супруги было оформлено несколько торговых комплексов, разбросанных по всему округу. Авось, с голода не помрем, думал генерал. Лидка, правда, цацки всякие да «брюллики» уважает, но и на них должно хватить.

- Борис Михайлович, здесь к Вам женщины. Говорят, из Комитета солдатских матерей, - сказала секретарша.

- Проси, - ответил генерал. - Мать их:

Первым в кабинет командующего округом вошел оператор федерального канала, следом за ним - молоденькая журналистка в откровенной розовой кофточке и только потом Екатерина Лозина, председатель Комитета солдатских матерей, от вида которой генерала начинала бить мелкая дрожь, и две ее помощницы.

- Здравствуйте, Борис Михайлович! - приветливо улыбнулась журналистка. - Давненько мы с Вами не виделись.

- Здравствуйте, здравствуйте! - генерал надел маску радушного хозяина, тем более, что на камере горела красная лампочка. - Присаживайтесь, чувствуйте себя как дома! Инесса, кофе принеси господам!

Сам себе он уже поклялся сорвать погоны с дежурного на КПП штаба. Наверняка эти журналюги позолотили ему ручку для того, чтобы пройти сюда.

- Пей сам свой кофе, хамло! Мы не кофе пить сюда пришли! - закричала Екатерина Лозина со слезами в голосе. - Ты лучше скажи, как нам сыновей теперь своих найти?

- Подождите, не нервничайте, - ласково сказал генерал. - Давайте по порядку. Каких сыновей, чьих сыновей?

- Тех, что ты на смерть послал в эту гребаную Чечню! - разрыдавшись, сказала вторая мамаша.

- Я никого и никуда не посылал, начнем с этого. Если кого-то туда и посылали, то только по приказу министра обороны.

- Мой сын пропал без вести во время штурма Грозного два года назад! - выкрикнула Екатерина. - Я до сих пор о нем ничего не знаю! Похоронить не могу по-христиански!

- Проблема в чем? - генерал начал выходить из себя. - Чем я могу вам помочь? Груз-200, знаете, куда оттуда доставляется?

- Знаем. Но разве можно там его найти?

- А вы знаете, что там было в ту ночь? Знаете? - генерал уже и о работающей камере забыл: так раздражали его вопросы этих женщин. - За счастье считайте, если через несколько лет вы все-таки опознаете труп своего сына. Вам официально сообщили о его гибели?

Екатерина вынула из сумочки пожелтевшую бумажку и положила на стол перед генералом. Тот посмотрел на фамилию, имя, отчество: Да сколько их там таких полегло!

- У вашего сына были особые приметы? Зубы там вставные или еще что-то?

- Перед уходом в армию он вставил металлический мост с напылением.

- Вот по этой примете и ищите. Надеюсь, вам повезет. Лучше будет, поверьте, если он погиб в ту роковую ночь, а не попал в плен к чеченцам. Тогда его судьбе не позавидуешь.

- И вы так спокойно об этом говорите, генерал? - вмешалась в разговор журналистка в розовой кофточке. - У вас есть свои дети? Они служили в армии?

Лучше бы эти дебилы в армию пошли, подумал в этом месте генерал. Столько в них вложил, ни в чем никогда не отказывал: И что в итоге? Один кучу денег на наркотики промотал, сколько его лечить пришлось - бесполезно. На эти деньги можно было бы весь гарнизон округа год кормить. Младший от старшего недалеко ушел. Бабы за счастье считали с ним в койку лечь, а его на малолеток потянуло. У одной такой папаша крутым оказался, срок по полной дали:Но журналистке об этом знать было ни к чему, и генерал счел нужным соврать.

- Служили, а как же.

- Наверняка где-нибудь при штабе, - вставила Екатерина Лозина. - На передовую вы бы их не отправили.

- Ладно, господа, поговорили и хватит. У меня сейчас срочное совещание. Извините, некогда. В поиске и опознании ваших сыновей я окажу любое содействие.

- Последний вопрос, Борис Михайлович, - спросила журналистка, подставляя микрофон прямо к лицу. - Прокомментируйте сообщения некоторых информационных агентств о том, что несмотря на видимый мир в Чечне продолжают погибать и наши военные, и милиционеры, и мирное население. Подтвердите ли вы факт уничтожения сводного отряда пермского ОМОНа?

Черт бы побрал ее и ее розовую кофточку. И ее дурацкие вопросы.

- Мне об этом ничего неизвестно, - улыбаясь, сказал генерал. - В Чеченской Республике после заключения хасавюртовских соглашений установлен мир, и ни о каких боевых действиях речи быть не может, о гибели людей тоже.

- Правда ли, что в приграничных с Чечней районах массовый характер приобретают похищения мирных жителей?

- О случаях таких в этих районах известно испокон веков, со времен генерала Ермолова, пожалуй. Но сейчас мне об этом ничего неизвестно. Извините, меня люди ждут.

Лозина попыталась сказать еще что-то, но генерал буквально выставил компанию из кабинета.

Набрав номер КПП штаба, сказал дежурному:

- Пиши рапорт, скотина! И сделай все, чтобы пленка дальше КПП не ушла.

- Борис Михайлович, люди на совещание прибыли, - доложила Инесса.

Родовой аул Израбиловых, Чечня, 1997 год

- Так, кое-что нашел я в твоей аптечке. Но этого маловато, - Малахов вошел в комнату с полными руками коробочек, пачек, колбочек, бинтов. - Где здесь ближайшая аптека? Я сейчас список напишу, а ты отправь кого-нибудь с ним:

Лиза лежала на постели, бессознательным взглядом смотря в пространство. Чеченец, опустившись на колени перед ложем, уткнулся лицом в атласное покрывало. Плечи его содрогались.

- Еще час, и будешь рыдать над холодным трупом, - спокойно сказал Малахов, положив руку на плечо Аслана. - Давай под душ ее:

Ванная комната в покоях старшего сына Зелимхана Израбилова была, как и все остальное в самих покоях, дворце, имении в целом, роскошной. Измученное женское тело цвета слоновой кости резко контрастировало с зеленым мрамором итальянской плитки. Ожидаемого Малаховым эффекта теплая вода душа на девушку не произвела: ни одной кровинки не проявилось в лице, ни одна мышца не напряглась.

- Дело хуже, чем я полагал, - сказал он Аслану. - Держи крепче, отмыть ее все равно надо.

Еще через полчаса Аслан снова положил на свою кровать полубесчувственное тело, обернутое теплым полотенцем.

- Коньяк есть? - спросил хирург чеченца. - Попробуем ее напоить, пока твои шестерки медикаменты принесут. Думаю, твоему будущему отпрыску это не повредит, а вот матери, может статься, и поможет.

Аслан молча вышел в соседнюю комнату и вернулся с бутылкой кизлярского коньяка.

- Интересно, я так и буду со стенкой разговаривать? - поинтересовался у него Малахов. - Так, а теперь небольшой стакан дай и постарайся разжать ей челюсть.

Коньяк подействовал, но слабо. Щеки слегка порозовели и то - на мгновенье.

- Гемоглобин у нее упал совсем. Боюсь, без переливания не обойтись, - на лице Малахова отразилось отчаяние. - У тебя какая группа крови?

- Третья положительная, - хмуро ответил Аслан.

- Будем надеяться, что у нее не отрицательный резус. Иди, купайся. Крови нашим ты немало пустил. Сейчас пустим кровь тебе в дополнение к твоему «огнестрелу» в плече. Ничего, боров здоровый, выдержишь:

Штаб Северо-Кавказского военного округа, Ростов-на-Дону, Россия, 1997 год

- И что удалось установить относительно нападавших? - спросил генерал представителя Федеральной службы безопасности.

- По моим сведениям, - начал тот, - отряд наткнулся на преграду в виде груды из огромных горных валунов. Старый, испытанный чеченский прием, используемый ими на горных тропах, где исключена возможность объезда. Пацанов сорок человек полегло. Ни один из тех, кто поехал, в живых не остался. Но и абреков наши приличное количество успели положить. Командир уничтоженного подразделения успел по рации вызвать «вертушку», которая ввиду близости нашего блокпоста появилась в небе достаточно быстро. Чичи своих не успели унести с поля боя. Обследовав тела погибших, мы пришли к выводу, что они принадлежат членам банды Аслана Израбилова.

- Израбилова говорите? - переспросил генерал. - Аслана Израбилова? Не родственник ли он Зелимхана Израбилова?

- Они там все друг другу родственники, мать их так. В этом-то и вся проблема. По нашим сведениям, он старший сын того самого Зелимхана, полковника Советской Армии в запасе.

Дальше генерал уже не слышал. Ему вдруг вспомнился Афганистан. Раскаленная, выжженная земля без единого намека на растительность. Командованием поставлена боевая задача - удержать высоту любой ценой. Ценой жизни роты солдат под его командованием. «Духи» валят со всех сторон.

- Где эта е:. авиация! - кричит оставшийся без ноги рядовой.

Попов. Сергей Попов. Генерал до сих пор помнит его фамилию. И помнит, как парня разрывает на части брошенная духом граната. А его, полковника, своим телом прикрывает майор Израбилов. Зелимхан Израбилов:Контузило обоих:

Потом в госпитале вместе лежали, ордена Мужества и повышение в званиях вместе получали. Израбилов - сразу полковника, он - генерал-майора. В госпиталь к Зелимхану жена приезжала, светлая такая, на ангела похожая. Она, кажется, русской была, Еленой звали. Зелимхан тогда еще смеялся, обещал жене в дополнение к сыну сделать дочку сразу после выхода из госпиталя. Интересно, сдержал свое обещание?

- А дочь есть у Зелимхана Израбилова? - спросил генерал. Собравшиеся одновременно замолчали и посмотрели в его сторону. Слишком уж невпопад обсуждаемой теме был вопрос.

- Была дочь, - после минутного молчания сказал глава Службы безопасности округа. - По нашим сведениям, два года назад десятилетняя девочка погибла вместе с матерью в результате зачистки аула федеральными войсками.

- Детей и женщин зачищали, что ли?

Присутствующие начали переглядываться.

- Вам не плохо, товарищ генерал? - осторожно поинтересовался командующий дивизией «Дон». - Сами не хуже нас знаете, что такое зачистка и какова ее причина. У них там и женщины, и дети оружие за пазухой прячут. Днем ткут да прядут, а по ночам пацанов наших стреляют. Если они погибли, значит, на то были свои причины.

Лицо командующего округом посерело. Где найти ответ на вопрос, что произошло с этим миром? Почему вчера друг друга от пуль прикрывали, сегодня операции разрабатываем по физическому устранению другу друга? Чай, и в спину бы не побрезговали выстрелить при встрече.

- Итак, к чему мы пришли, господа? - попытался подвести итог все тот же глава ФСБ. - Каждый из вас знает свою задачу? Знает. Думаю, на этом можно и попрощаться.

Как только закрылась дверь за последним участником совещания, генерал открыл верхний ящик стола, достал лист белой бумаги и, взяв золотой паркер, начал выводить аккуратным почерком рапорт об увольнении:

Родовой аул Израбиловых, Чечня, 1997 год

- Лежи, не вздумай дернуться! - строго приказал Малахов. - Надеюсь, нам повезет. Впрочем, хуже уже не будет, так у нас хоть какой-то шанс есть ее спасти.

Аслан лежал рядом с девушкой и боялся пошевелиться. Малахов опустился в кресло, внимательно наблюдая, как чеченская кровь вливается в русские жилы.

- Эх, жаль, что сгину я в вашем этом зиндане. Домой бы вернуться, я бы такие воспоминания написал о своем пребывании в плену. Обогатился бы несметно на бестселлере, - рот хирурга не закрывался.

- Она будет жить? - спросил чеченец.

- Молись, молись, чтобы твоя кровь ей подошла. У тебя здесь и перекреститься-то не на что. То-то, что басурмане, нехристи:

- Нет Бога кроме Аллаха, и Мухаммед пророк его.

- Ладно, мне без разницы, Христос или Аллах. Человеком можно быть вне зависимости от того, в какого бога веришь. В какого бога будет верить твой ребенок?

Аслан молчал.

- Молчишь? У тебя, я слышал, мать русская была? - кизлярский коньяк ударил в голову хирурга, еще более усилив природную словоохотливость.

- Да, - ответы чеченца были односложными.

- Неужели она не говорила тебе, что убивать людей плохо? Она не рассказывала тебе, что можно жить в мире и согласии. Женщин любить, детей растить, жизни радоваться. Вам же обязательно нужно руки в чьей-то крови обагрить:

- Вы заставляете нас это делать. Вы пришли на нашу землю, вы пытались сделать нас своими рабами:

- Не нервничай, а! Я как представлю, что и она такой буйной станет от твоей крови, меня дрожь пробирает. А насчет рабов ты неправ. О Кавказской войне и Ермолове мы говорить давай не будем. Дела давно минувших дней, это раз. А во-вторых, лозунгами борьбы за сохранение национального самосознания прикрывалась элементарная борьба за власть. Знаю, хочешь сказать о сталинских репрессиях. А кого он, извини меня, не репрессировал? Вас всех вместе переселяли в так называемую резервацию, а казачество «беспощадно истребить» приказали. И кому их потомки сейчас мстить должны? Самим себе, судя по вашей логике. Знаешь, я думаю, это Каин во всем виноват. Он когда-то брата своего, Авеля, убил. Все мы - потомки Каина - мучаемся теперь.

- Вы убили мою мать и сестру.

- Лично я на женщин руки никогда не поднимал. Жену свою пальцем не тронул за все время семейной жизни. И ваших бы ни при каких обстоятельствах не тронул. Разве что в честном бою с ними бы столкнулся:

- Мать и сестра не воевали:

- Вы воевали, людей убивали. Господь за это вас и покарал, отобрав жизнь у дорогих, ни в чем не повинных людей.

Аслан замолчал. Об этом он никогда не задумывался.

Очнулся чеченец от того, что Малахов хлестал его по щекам.

- Проснись! Проснись! Настрелялся, теперь спать хочется?!

- Что со мною? - тихо произнес женский голос.

- Лежи, не трепись. Теперь ты наполовину чеченка. Его кровь пришлось тебе влить, - констатировал Малахов, перемещаясь к другому краю кровати, туда, где лежала девушка. - Вот и щечки порозовели, вот и ладненько. Молись, сволочь. Не знаю, кому, Христу или Аллаху своему, но молись. Жить она будет.

Последнее уже относилось к Аслану.

Село Ч., равнинный Дагестан, 1997 год

Валентина возвращалась с работы, когда уже смеркалось. День заметно поубавился. Если летом, подоив коров на ферме, можно было еще в огороде покопаться, то теперь и отвлечься от грустных мыслей было совершенно нечем.

- Валентина! - окликнула соседка, когда та уже подошла к своей калитке.

- Здравствуй, Надюша! - поздоровалась Валентина Михайловна.

- Валь, погоди, что-то сказать тебе хочу, - не унималась та.

Валентине не хотелось общаться с Надеждой: она наверняка знала, что та снабжает самогоном все село, включая ее драгоценного супруга. Поэтому тот, практически не выходя из дома, мог с утра уже не стоять на ногах. Но Валентина Михайловна по определению не могла с кем-то ругаться или долго находиться в неприязненных отношениях.

- Валь, про Лизоньку ничего не известно?

Глупый вопрос. Вся округа прекрасно знала, что о судьбе девочки неизвестно ничего, кроме того, что она исчезла в неизвестном направлении.

- Надь, не береди ты мне рану. Сама знаешь, что ничего не известно, - с досадой сказала Валентина.

- Знаешь, я тут на днях услышала, что недалеко от райцентра провидица живет. По фотографии может определить, жив человек или нет. Еще говорят, местонахождение определяет. У тебя Лизунькина фотография есть?

Валентина Михайловна была не в восторге совершить путешествие вместе с соседкой, к которой испытывала откровенную неприязнь, но мысль узнать хоть что-то о судьбе дочери заставляла наплевать на все.

С утра они уже ждали автобус в райцентр. Дождь лил как из ведра.

- Фотографию ее взяла? - деловито поинтересовалась Надежда. - Ну и хорошо. Я думаю, лучше знать наверняка, жива она или нет, оплакивать тебе ее или нет.

Дом провидицы на окраине районного центра долго искать не пришлось: первый попавшийся мальчонка без труда понял, о ком идет речь, и в два счета показал дорогу.

Жилье ясновидящей, одновременно являющееся местом проведения ее сеансов, вызвало у Валентины какое-то неприятное чувство: покрашенные в черный цвет ставни, крест на входной двери, черный кот, вертящийся в прихожей:На прием к провидице сидело в очереди несколько человек, поэтому Валентине с Надеждой пришлось ждать.

- Я хочу ее попросить приворожить Ваньку Филлипчука, - прокомментировала Надежда цель своего приезда сюда. - Нравится он мне, но дура ж эта его из оборота не выпускает.

Валентина пожала плечами. На подобные вещи она смотрела скептически, хотя Надежду понять можно. Живет одна, дети выросли и разъехались, хозяйство большое приходилось держать, чтобы им помогать, а в большом хозяйстве мужик всегда пригодится. Ее, Валентинин, алкоголик и то какое подспорье в хозяйстве, а Ванька Филлипчук и мужик видный, и хозяин, и не пьет:Хотя не факт, что Надькин самогон и из него алкоголика не сделает. Жена вот только да двое детишек у Ваньки в наличии имелись, да моложе Надьки он был на добрый десяток лет.

- Любви все возрасты покорны, и я думаю, ничего смертельного в этом нет. Зато спать по ночам одна не буду, - ответила Надежда на замечание Валентины о разнице в возрасте.

Не успела она сказать о том, что Надежда и без того по ночам редко одна спит, поскольку все мужики села то и дело к ней на ночь хаживают, как открылась дверь и помощница провидицы пригласила их войти.

Сев перед существом неопределенного пола, возраста, лица и национальности, Валентина вынула из сумки фотографию дочери и разрыдалась.

- Будешь реветь, ничего не получится, - произнес утробный голос, принадлежащий, видимо, провидице. - Твоя энергия может помешать моему астралу переместиться в пространстве. Так что заткнись.

Женщины испуганно притихли. Существо положило руку на фотографию, закатило глаза и стало изрыгать какие-то звуки, сквозь которые проскакивали вопросы, что называется, по существу:

- Что с девчонкой случилось, отвечай?

- Похитили ее вроде как чеченцы, - испуганно прошептала Валентина, полагавшая, что спрашивать об этом провидицу должна она.

-Давно? - снова спросило существо.

- В июле.

- А что в милиции говорят?

- Что в милиции могут говорить? - не вытерпела Надежда. - А то вы нашу милицию не знаете!

- А тебя вообще не спрашивают. Я с матерью разговариваю, - возмутилось существо и замолчало, делая вид, что астрал из физического его тела вышел и пошел прогуляться в поисках необходимых сведений.

Ходил по этому и иным мирам астрал провидицы минут пять, не больше.

- Так, хочу вам сказать, что девчонки на этом свете обнаружить не удалось. Убили они ее. Изнасиловали, а потом убили. Она пыталась сопротивляться:Впрочем, вам не нужны такие подробности:

Валентина Михайловна остальное уже не слышала. Не чувствуя под собой ног, она поднялась и пошла к выходу.

- Разве можно так? Она же - мать! - возмутилась, поднимаясь вслед за Валентиной, Надежда.

- А вы когда шли сюда, ожидали услышать что-то другое? - удивилось существо.

Поспорить с этим было трудно. Расплатившись, Надежда взяла фотографию Лизы и бросилась догонять Валентину. Привораживать Ваньку Филлипчука ей почему-то расхотелось.

Родовой аул Израбиловых, Чечня, 1997 год

Аслана разбудил громкий стук в дверь. Пришлось встать, чтобы открыть. На пороге стояла Дина Ямадаева с перекошенным от гнева лицом.

- Я дождусь когда-нибудь твоего внимания, Аслан! - закричала она. - Неделя уже прошла, как ты вернулся, и ни разу ко мне не зашел!

Отодвинув мужа в сторону, Дина заскочила в переднюю и начала метаться как угорелая, крича и изрыгая проклятия. Взгляд ее упал на открытую дверь в спальню Аслана, и в глазах загорелся дьявольский огонь.

- Кто это? Кто, я тебя спрашиваю? - со скоростью звука женщина подбежала к кровати и откинула полог одеяла. Лиза испуганно открыла глаза и попыталась приподняться.- Это та самая потаскуха? Ты спишь с русской проституткой, а меня, законную супругу, игнорируешь?! Не боишься заразу какую-нибудь от нее подхватить? Спид, например?

- Успокойся, женщина, - без всяких эмоций отчеканил Аслан. - Вспомни, где твое место в этом доме и вернись туда, или ты забыла, кто из нас мужчина?

Дина осеклась. Подумав несколько секунд, решила сменить тактику. С милой улыбкой положила руки на шею мужа и заворковала:

- Аслан, ну сам посмотри на это убожество! Разве ее сравнить со мной? Она ж только грязные члены своих мужиков облизывать и научилась. Она не может доставить удовольствие такому мужчине, как ты:

Аслан снял руки Дины со своих плеч и, взяв ее под локоть, повел к выходу.

- Давай с тобой договоримся, что я сам буду решать, кто доставляет мне большее удовольствие, и выбирать, к чьим услугам мне прибегнуть. Иди к себе и без приглашения сюда не приходи.

Выставив жену, Аслан замкнул за ней дверь.

Она стояла возле открытой двери на террасу, прислонившись к косяку. Солнечные лучи играли в длинных волосах.

- Не стой здесь, простудишься! - Аслан, обняв сзади девушку за талию, вдохнул аромат ее волос. Губами нашел шею, плечи:Она не сопротивлялась:Мужчина почувствовал, как тяжело и прерывисто задышала, вздымаясь, женская грудь. Вспомнив, как долго он не был с женщиной, чеченец развернул девушку к себе лицом и нежно прикоснулся к ее мягким губам, нащупав рукой заострившийся сосок:

- Нет, нет, нет! Так не пойдет! - гаркнул вышедший из самой дальней комнаты сонный хирург Малахов. - Расслабься, а еще лучше женушку свою пойди удовлетвори! Девчонка только на ноги поднялась!

- Пристрелить тебя, что ли? - зло пошутил Аслан, пытаясь прийти в себя.

- Пристрелишь еще, успеешь. А она тоже хороша! - обратился Малахов к Лизе. - Он же тебя измотает сейчас по самые некуда. Ладно, он известно чем думает, но ты-то:

Девушка залилась краской. Малахов взял ее за руку, помог лечь на кровать и, накрыв одеялом, пригрозил пальцем:

- Лежать и не вставать ни под каким предлогом!

Аслана Малахов повел в соседнюю комнату.

- Слушай, мы же договаривались:Я тебя предупреждал, что ей нельзя сейчас. Мы для чего ей литр крови влили? - хирург явно разнервничался.

- Она так красива:, - попытался вставить слово чеченец.

- Оно понятно, что красива, что ты - здоровый мужик. Но нельзя, я тебе говорю, нельзя. Сходи к жене, если сильно хочется.

- Я ее хочу, только ее:

- Приехали. И я это слышу от чеченца? У вас иметь много жен - в порядке вещей и спать с разными женщинами зазорным не считается.

- Слушай, твое дело - ее на ноги поставить, а не моей душой заниматься и условия тут мне ставить. А то опять в зиндан отправишься:

- Нашел чем пугать, - буркнул Малахов и сел за письменный стол. Мемуары писать.

Аслан сам удивлялся своему терпению в отношении этого русского мужика. Впрочем, удивлялся не только этому. В себе он начал находить массу поводов для собственного удивления. Всю свою жизнь он на самом деле считал, что много женщин - явление вполне нормальное.

- У хорошего чеченца должно быть несколько жен, - говорил отец, когда женился на Заре.

Странно, но Аслану теперь хотелось видеть рядом с собой только одну, причем до конца дней.

- Я думаю, в тебе все-таки взыграли гены матери-христианки и в высшей степени порядочной женщины, - словно прочитав мысли чеченца, заключил Малахов. - Но это, скажу тебе, неплохо.

Село Ч., равнинный Дагестан, 1997 год

Семьдесят процентов жителей села составляли русские, остальные тридцать - представители коренной народности. Жили дружно испокон веков, и вряд ли у кого язык бы повернулся что-то сказать против соседа. За работой было некогда выяснять межнациональные отношения. Всем миром в селе был построен православный храм, небольшой, но справный. Каждые выходные и в праздники его колокол сзывал прихожан под храмовые своды. На всю округу было слышно, как возвещает он и об окончании службы.

- Уйди от меня, я сказал! - ругался священник Георгий на Валентину.

Та пыталась удержать его, заливаясь слезами и упав на колени.

- Батюшка, помолитесь об упокоении души дочери моей, невинно убиенной!

- Я тебе сказал, сгинь отсюдова! - не унимался батюшка, тряся своей роскошной седой бородой. - Кто тебе сказал, что ее нет в живых? Бесы? Иди и слушай бесов дальше, они тебе не то еще скажут!

- Она сказала, что они надругались над моей девочкой и убили! - рыдала Валентина.

К моменту, когда Валентина подошла со своим горем к настоятелю, вечерняя служба закончилась, народ Божий разошелся, и за разыгравшейся сценой наблюдала только задержавшаяся свечница Антонина Бояркина.

- Я тебя анафематствую за это, слышишь? - смягчившись, уже более спокойным голосом сказал отец Георгий Валентине, поднимая ее с колен. - Иди и готовься завтра ко Причастию. Утром покаешься в том, что к бесовке обращалась. Иди, иди, дитя мое. Господь не оставит тебя и чадо твое.

По дороге к дому Валентину догнала Антонина Бояркина.

- Можно я с тобой до вашего края дойду. Золовку больную хочу навестить, а одной страшновато как-то по селу идти в такое время.

- Конечно, - кивнула Валентина Михайловна.

- Как твой там? Пьет, как и мой?

- Едва ли не больше, - улыбнулась Валентина: алкоголизм супруга давно перестал ее заботить и казался такой мелочью в сравнении с горем, связанным с исчезновением дочери.

- Знаешь, мне кажется, не сделай я тогда аборт, роди своему еще одного ребенка, он пил бы меньше, - почему-то сказала Антонина.

Лет десять назад Валентина вдруг обнаружила, что ждет от своего второго мужа ребенка. Совсем это оказалось некстати. Перестройка как раз началась, непонятно было, к чему все эти реформы приведут, Лизку нужно было на ноги поднять. Втайне от Вадима она поехала в районную больницу и сделала аборт. Вернувшись, весь вечер корчилась от болей. Вадим сразу сообразил, в чем дело. Пошел, взял у Надьки бутылку самогонки, достал закуску и, сев за стол, сказал жене:

- Ну, садись, помянем ребеночка нашего! - со слезами в голосе он опрокинул стопку.

С тех пор опрокидывать он стал их все чаще и чаще. И в каждый семейный скандал непременно кричал:

- Ты дитя моего убила, гадина! Я тебе теперь всю жизнь мстить буду за это!

Валентина пыталась забеременеть еще, надеясь, что муж бросит пить. Но здоровье и возраст уже не позволили. С тех пор, как пропала дочь, Вадим стал пить еще больше. К Лизе он был глубоко привязан, хотя она ему и не родная дочь.

- Это Бог тебя покарал! - в пьяном бреду сказал как-то Валентине муж. - За сыночка моего убитого дочь у нас отобрал.

Тогда Валентина Михайловна обозвала его бездушным идиотом, но с каждым днем все больше понимала, что муж был прав. Валентина не заметила, как все это выложила Антонине.

- Прав, безусловно, прав, - сказала та. - Но знал бы, где упасть, может, и соломки бы постелил. Знала бы тогда, что грех это, так, может, и не сделала бы. Но нам же с тобой о грехе никто никогда не рассказывал. Мы ж в каком государстве росли:

Родовой аул Израбиловых, Чечня, 1998 год

Ресницы ее слегка вздрагивали. Казалось, в них и в разметавшихся по подушке волосах запутался лунный свет. Наконец-то этот хирург угомонился и отстал со своими дурацкими расспросами, приказами и шуточками. Физически она совсем поправилась. Формы приобрели прежнюю округлость, стал заметно выпирать живот. Аслан, приложив руку, уже мог слышать, как малыш двигает ножками и ручками. Почувствовала это и она. Открыла глаза и села на кровати.

- Господи, когда же ты угомонишься? Поспать совсем не даешь, - прошептала разбуженная будущая мама.

- Он почувствовал руку отца, - улыбнулся Аслан. Счастье и гордость его прямо-таки переполняли.

Лиза ничего не ответила. Повернувшись спиной к чеченцу, расплакалась. Аслан раздраженно вскочил с постели и заметался по комнате словно раненый зверь: с детства не мог переносить женских слез.

- Сколько ты будешь мучить и себя и меня, скажи? Чего тебе не хватает? - его голос срывался на крик.

Девушка молча всхлипывала в ответ. Мужчина усадил ее на кровати, опустившись на колени, взял за руки:

-Что мне еще для тебя сделать? - Аслан покрывал поцелуями нежные белые руки, колени. - Ты свела меня с ума, понимаешь? Я, полевой командир Аслан Израбилов, ползаю перед тобой на коленях и готов вопреки всем законам своего народа, клятвам, данным на могилах родных, назвать тебя своей женой. Я забыл с тобой обо всем:Что ж ты душу из меня всю выматываешь? Чего ты еще от меня хочешь?

- Домой. Отпусти меня домой, - всхлипнула Лиза.

-Нет, - Аслан резко вскочил и подошел к окну, про себя с удивлением отметив, что отец направился куда-то среди ночи. - Нет, об этом меня не проси. Что ты будешь делать дома, ты подумала? Подумай об этом хорошенько. Ты появишься в своем селении с большим животом, через несколько месяцев родишь, и в моего ребенка будут бросать камни твои односельчане, называя каким-нибудь выродком, ублюдком и прочими ласковыми наименованиями? Я знаю, как щедр на такие вещи русский народ.

В глубине души Лиза понимала, что он прав: назад дороги отсюда просто нет. Во всяком случае, у нее и ее будущего ребенка.

- Если тебя вообще на кол не посадят или как там это у вас делается. А еще вспомни о российских спецслужбах, которые захотят узнать подробности твоего исчезновения и пребывания в чеченском плену, подробности твоих взаимоотношений с полевым командиром Ичкерии Асланом Израбиловым - слишком уж я им интересен стал в последнее время. Ты никогда не слышала о том, какими методами иногда ведут допросы российские спецслужбы?

Ты готова к этому?

- Лучше бы я умерла:

- У вас, кажется, желать себе смерти и покушаться на свою жизнь считается чем-то вроде греха, как рассказывал этот полусумасшедший хирург? Греха не боишься? Впрочем, советская власть заставила всех вас забыть о таком понятии.

- У вас его вообще никогда не было, - со злобой бросила Лиза.

- У нас свои законы, и в отличие от вас мы смогли их сохранить в чистоте.

- Что это за законы? Если они заставляют воевать, насиловать женщин, убивать стариков и детей, издеваться над пленниками, то лучше бы их вообще не было!

После минутной паузы Аслан сел рядом с Лизой на кровать. Обняв за талию, притянул к себе.

- Скажи, ты любишь меня? - прошептал, заглянув в глаза.

Девушка опустила глаза. Лицо ее залилось краской стыда. Самой себе стыдно было в этом признаться.

- Твои глаза и губы не могут врать, - чеченец уже покрывал поцелуями лицо девушки. - А зачем любви разбираться в тонкостях моих национальных законов, в твоих обычаях? Мне не нужны никакие законы, если они мешают мне любить женщину, которую я люблю.

Зелимхан подал знак своим нукерам, что хочет остаться один. Те, обрадовавшись, залезли в машину: не очень приятно было мокнуть под проливным дождем. Если хозяину нравится, то это его проблемы. Начальник службы охраны Казбек Еллоев в последнее время начал привыкать к странностям, проявляющимся в характере старика. Сегодня он снова приказал отвезти его на старое мусульманское кладбище на окраине родного аула. Несмотря на проливной дождь зонта с собой не взял. Седая голова и черное кашемировое пальто промокли насквозь за несколько секунд.

- Зачастил старик к жене, - пошутил кто-то из новых охранников.

- Заткнись, не твоего ума дело, - строго оборвал его Казбек. Ему не нравилось, когда кто-то плохо отзывался о старом хозяине.

Зелимхан и вправду сюда зачастил. Могила Елены была на самом краю, в ряду, где до войны хоронили христиан. Она стала последней, кто пополнил этот ряд, - с момента начала чеченской войны кресты здесь не появлялись просто потому, что в ауле не осталось неправоверных. Многих из лежащих в этом ряду старик Зелимхан знал лично: много лет прожили бок о бок в одном ауле, деля горести и радости. Односельчане свято хранили покой как надгробий с полумесяцами, так и тех, на которых были установлены кресты.

Надо бы новый поставить, подумал Зелимхан, поправляя покосившийся крест на могиле Елены.

- Снова к тебе пришел, - со стороны могло бы показаться, что старик тронулся умом. Но в такую погоду со стороны смотреть было некому, поэтому Зелимхан не стеснялся. Собственно, его мало испугало бы и чье-то присутствие. Он был уверен, что жена слышит его. - Знаешь, сейчас мне не хватает тебя как никогда. Мне не с кем разделить эту радость:

Радость пришла к Израбилову-старшему, когда он совсем этого не ожидал. Поздней ночью позвонил Талгик Ямадаев. Разговор начался по традиционному сценарию.

- Жалуется моя дочь, что в твоем доме ей плохо живется, - в голосе свата чувствовалась скрытая угроза.

- Да ты что! - живо отозвался Зелимхан. - Не может быть! Кто обижает мою любимую невестку?

- Известно кто, сынок твой непутевый. Нет, я, конечно, знаю, что Аслан - один из лучших сынов своего народа. Ты знаешь, как я его уважаю. Но зачем же так позорить свой род!

Фраза о позоре рода выбивалась из привычной схемы беседы.

- О чем ты говоришь, дорогой? - переспросил Израбилов.

- О том, что твой старший сынок, как сказала моя джанечка, спит с какой-то русской проституткой. Более того, по моим сведениям, в ее лоне посеяно чеченское семя.

Зелимхана подбросило на месте. Аслан в последнее время на самом деле странно себя вел, стал просто на себя не похож, из своих покоев почти не выходил, только людей постоянно за чем-то посылал в районный центр. Зелимхан старался в какие тонкости не вникать: сын был достаточно взрослым и самостоятельным, жил вместе с ним в одном доме только потому, что площади дворца позволяли разместить в нем футбольную команду, причем каждый игрок мало виделся бы с другими, если бы того пожелал.

- Что ты говоришь, дорогой? Не может того быть! - удивился он в трубку.

-Ты не знаешь, что в твоем доме творится? - Талгик на том конце провода вероятнее всего плевался пеной от злости. - Советую тебе глаза открыть, осмотреться повнимательнее. Как так? Дина первая и законная жена, а я до сих пор не имел счастья внуков в руках подержать.

Уж чего-чего, а внуков Талгик надержался, будь здоров: у него было семь сыновей от трех жен, все уже успели обзавестись потомством, и ни в одном экземпляре. Ну да ладно. В отношении Дины Аслан вел себя на самом деле не очень достойно. И с этим Зелимхан в очередной раз пообещал Талгику разобраться. На том и порешили.

Разборки Зелимхан решил не откладывать в долгий ящик и, положив трубку, прямиком отправился в покои Аслана.

- Ты что натворил, щенок? - заорал отец, замахнувшись на сына прямо с порога. - Мои седины позором решил покрыть на старости лет?!

- Зачем пришел? - грубо спросил Аслан.

- Башку тебе оторвать! - не унимался старик Израбилов. - Изволь объяснить, что здесь происходит?! Что за дурацкие слухи мне сообщают посторонние люди?

- В чем их суть?

- Суть в том, что ты спутался с русской шалавой. Но это еще полбеды! Говорят, ты смешал кровь своего народа с кровью грязных неверных свиней!

- Грязной неверной свиньей была твоя жена и моя мать? В таком случае, кто же я и твоя покойная младшая дочь? И не ты ли, отец, смешал кровь своего народа с кровью грязных неверных свиней?

Зелимхан замолчал, тяжело опустившись на кресло в передней комнате покоев сына. Как говорится, не в бровь, а в глаз.

- Ты ее хоть хорошо кормишь? - устало спросил он Аслана. - Парень должен здоровым родиться.

Аслан молчал.

- Ладно, если что надо, не стесняйся, говори. Воздухом свежим пусть побольше дышит. Сейчас как раз весна:

Радостной новостью о грядущем прибавлении в семействе Зелимхан и поспешил поделиться с Еленой.

- Была бы ты жива, мы бы с тобой бабкой и дедом наконец-то стали. О, Аллах, были нормальными людьми, а превратились в дедов и бабок. А помнишь, как мы с тобой встретились?

В начале мая это было. В честь праздников курсантов военного училища отпустили в увольнение. Приволжский парк был наполнен ароматом сирени и омыт теплым весенним дождем. Курсант Израбилов во весь голос что-то рассказывал товарищам, эмоционально размахивая руками. Жестикулировал так отчаянно, что не заметил, как едва не сбил с ног девушку с мороженым в руках. Благодаря столкновению мороженое во всей красе запечатлелось на парадной форме курсанта Израбилова. Она смутилась и начала извиняться.

- Что вы? Это же я виноват! - воскликнул Зелимхан и бросился к кустам сирени.

- Это вам, - сказал он девушке, вручая свежесорванный букет. - В знак извинения и в честь нашего знакомства, прекрасная незнакомка.

Родители пытались воспротивиться его браку с русской девушкой Еленой, но Зелимхан был непреклонен.

- Если запретите, больше никогда меня не увидите, - только что и сказал. Родители знали, что сын свою угрозу обязательно приведет в исполнение, а потому приняли русскую невестку в свой дом.

- Но тогда, знаешь, было другое время, другие песни, другая страна. Да и мы были другими, - произнес старик Зелимхан, прислоняясь головой к кресту. - Боюсь, это время его поступка не стерпит. Но дай Аллах, чтобы я ошибался.

Веденский район, Чечня, штаб федеральных войск, 1998 год

- Товарищ полковник, Беркут на проводе! - вбежал в штаб командования связист.

- Слышу тебя, Беркут. Докладывай, как обстановка, - полковник Головков давно ждал сеанса связи с командиром разведроты Михайловым, отправленным на боевое задание.

- Все чисто, Топаз, - рапортовал тот. - Возвращаемся на базу. Взяли языка.

- Язык - это хорошо. Язык - это сила. Ждем. До связи.

Достало это все. Но домой возвращаться смысла нет: эта сволочь, жена в смысле, с каким-то хахалем сошлась. Полковник об этом когда узнал, решил рапорт написать, чтобы грохнуть их обоих поехать. Потом передумал, но женщин с того дня возненавидел принципиально. Здесь тоже не лучше. Вроде бы и война не война, а парней каждый день стреляют. И кто стреляет, непонятно. Город днем вдоль и поперек зачищаешь, а ночью какой-нибудь «стрелок Ворошиловский» непременно объявится. Пришлось разведгруппу в горы отправлять. Слава Богу, без потерь возвращаются.

Через три часа замусоленный чеченец сидел перед Головковым. Полковнику захотелось пристрелить его сразу, как только парни эту дрянь притащили. Но война есть война, и данные, им слитые, могут серьезную роль сыграть в вычислении снайпера. Полковник мечтал самолично ему пулю в лоб пустить и на трупе два дня на радостях танцевать.

- Говори, гнида, откуда ты взялся? - с нескрываемой ненавистью спросил полковник

- Я, начальник, мирный чабан, овец пас в горах, - промямлил «язык»

- Знаем мы ваших овец, - полковник таких сказок здесь наслушался предостаточно. - Хотелось бы знать, каких именно овец.

- Из стада Аслана Израбилова.

Имя Аслана Израбилова перекосило лицо полковника до неузнаваемости. Аж фиксировавший ход допроса писарь содрогнулся.

- Аслана Израбилова, говоришь? - Головков достаточно быстро взял себя в руки. - Далеко ушли его овцы?

- Овцы - не знаю, а вот где пастух, рассказать могу. И даже показать.

Полковник бросил многозначительный взгляд на присутствовавших при допросе командиров подразделений и спросил:

- Чем же тебе так не угодил Аслан Израбилов?

- У меня с ним старые счеты, - злобно ответил чеченец.

На деле самого Аслана Израбилова он никогда не видел. Наслышан много был, сказать ничего нельзя. А кто в Чечне да и во всей России этого имени не слышал?

Салман Вацуев считался самым бедным односельчанином Талгика Ямадаева. Семья опустившегося чемпиона района по биатлону едва сводила концы с концами. Приходя в себя после очередного наркотического опьянения, Салман промышлял отстрелом русских: за каждого снятого снайперской пулей Ямадаев платил сотней рублей и дневной дозой наркоты.

Три дня назад Салман, как обычно, пришел за расплатой. Хозяин без проблем отдал положенное и деловито спросил:

- Хочешь заработать больше?

Хотя мог бы и не спрашивать: Салман ради денег и дозы готов был мать родную продать.

- Что нужно сделать? - живо поинтересовался он у хозяина.

- Хочу, чтобы ты сдал федералам Аслана Израбилова. Три тысячи получишь и дозу, что тебе на месяц хватит.

Поводов для ненависти семейство Израбиловых дало ему немало. Любимая дочурка наркоторговца вернулась домой после пяти лет пребывания в доме Израбиловых, что называется, опозоренной на всю Чечню. Неделю она рыдала, не выходя из своей девичьей комнаты. Через неделю, прихватив сыновей, Талгик поехал пообщаться с зятем. Этот щенок, вместо того чтобы в ногах валяться, повел себя вызывающе. Он, видите ли, Дину не любит и никогда не любил.

- Она - твоя жена, и ты обязан ее любить! - орал старший сын Талгика Джохар. - И мы заставим тебя ее любить!

Аслан усмехнулся, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Джохар выхватил кинжал.

- Мой долг - перерезать тебе глотку, сволочь! - заорал он, но Аслан предупредил его следующее движение, выбив нож из рук.

В разговор неожиданно вмешался Усман, до того просто наблюдавший за происходящим.

- По мусульманским законам, господа, мужчина имеет право отправить женщину в отцовский дом, если она бесплодна. А Дина, как показало время, бесплодна. Если хотите, пригласим ученого улема, чтобы он истолковал вам Коран и то, что он говорит на этот счет.

Талгик с сыновьями сразу притихли. В разговор вступил Зелимхан.

- Есть множество свидетелей того, что мой старший сын не пренебрегал обязанностями мужа в отношении Дины. И от своих обязанностей он не отказывается и далее: мы назначим вашей дочери приличное содержание, но это все, что мы можем для нее сделать.

- Он опозорил мою дочь! - не унимался Талгик. - А свое содержание оставьте себе!

Ямадаевы покинули родовой аул Израбиловых. Дина ожидала, что после визита отца муж приползет к ней на коленях вымаливать прощение. Этого не случилось ни в этот день, ни в последующие:Женщина таяла на глазах, а Талгик понимал, что предъявить претензии не представляется возможным: от бесплодной жены, по мусульманским законам, муж и вправду имеет право отказаться, взяв себе другую. А когда дочь наложила на себя руки, Талгик решил, что ему вместе с Израбиловыми на одном свете не жить.

И решил посредством Салмана Вацуева прибегнуть к помощи федералов.

Родовой аул Израбиловых, Чечня, 1998 год

- Растет твой пацан, - заключил Малахов, ощупывая живот Лизы на традиционном утреннем осмотре. - Но на твоем месте я бы ее профессионалам показал.

- А ты не профессионал? - удивился Аслан. - Или шкурой своей не дорожишь?

- Зачем мне ею дорожить, скажешь тоже. Я профессионал, когда руки или ноги надо пришить, лишнее что-то отрезать, а вот роды принять для меня - сложность.

- У тебя еще есть время приготовиться и профессионализм свой на эту область расширить. А если в способностях своих сомневаешься, бабку пригласим, с помощью которой несколько поколений уже на свет появилось.

- Не перестаю удивляться. На дворе конец второго тысячелетия, цивилизация вперед шагает, а роды все еще бабкам доверяют, - возмутился Малахов.

- Здесь во всей округе ни одного приличного врача не сыскать, тем более акушера. Так что ныть заканчивай, а то язык отрежу, - оборвал Аслан.

- Видишь, как твой благоверный со мною обращается! - Малахов переключился на Лизу. - Ладно, пошел я к себе. А тебе рекомендую выйти на улицу и воздухом свежим подышать. Слышишь, генерал Израбилов, пока войной не занят, пошел бы погулял с мамашей будущей.

- Вали к себе, без тебя разберемся! - огрызнулся Аслан.

Солнечный свет заливал террасу, проникая в спальню. В воздухе пахло весной и талым снегом.

- В горах сейчас и вправду хорошо. Пойдем, я что-то тебе покажу.

Одев девушку, Аслан вывел ее за руку во двор, где на лужайках уже начала пробиваться изумрудная зелень, золотились дорожки, а мраморная фигура словно просыпалась от зимнего сна. Свежий воздух обжег легкие. Сколько она не выходила на улицу? С тех пор, наверное, как мак собирала на поле и в зиндане обитала. Воспоминания заставили содрогнуться. Несколько месяцев назад, когда только выяснилось, что она ждет ребенка, Малахов посоветовал как можно скорее забыть о том, что было в прошлой жизни, забыть родное село, мать, отчима, друзей и постараться об этом не вспоминать. Ради того, чтобы выжить и не сойти с ума от воспоминаний и боли, причиняемой ими.

- Он прав, в прошлое тебе никогда не возвратиться, - сказал ей как-то наедине Малахов. - Лучшее в данной ситуации - смириться с неизбежностью. Забудь о том, кем ты когда-то была. Теперь ты жена полевого командира Аслана Израбилова, мать его будущего первенца. Для тебя и для твоего ребенка так будет лучше.

Лиза старалась всеми силами забыть. Сначала испытывала жуткие муки, рыдала, пока этого не видел он. Потом и слезы высохли, и силы душевные истощились. Теперь она ощущала себя тепличным цветком, вырванным из родной почвы, жизнь которого поддерживается искусственно каким-то чудом. Весенний ветер принес с собою воспоминания. По деревенскому бездорожью ни пройти, ни проехать. А они с подружками, найдя самое сухое место в селе, растягивают резиночку. И на радостях готовы были прыгать в тяжелых сапогах сутки напролет, разбрасывая вокруг комья грязи. А каким удовольствием было из сапог переобуться в весенние туфли и запрыгать в эту самую резиночку с удвоенной силой.

Передвигаться и дышать в последнее время становилось все тяжелее и тяжелее. Норковая шуба в такую погоду была совсем некстати. Но он ничего не хотел слышать.

- В горах холодно. И весна - пора обманчивая, - сказал чеченец, поднимая воротник шубы.

Крепче сжав руку спутницы, Аслан нырнул в какую-то боковую калитку.

- Куда мы идем? - спросила она.

- Я же обещал тебе что-то показать:

Узкая тропинка тянулась в гору. Девушка тяжело дышала. Аслан поднял ее на руки.

- Опусти меня, - попыталась воспротивиться она. - Тебе тяжело, нас ведь двое:

- Мне очень легко. Так легко, как не было еще никогда в жизни.

Лиза поняла, что спорить бесполезно, и обвила руками мощную чеченскую шею. Шли так долго, что начала кружиться голова. Горы теснились, петляющая тропинка становилась все уже и уже, потом вдруг резко оборвалась, открыв вход в необыкновенной красоты горное ущелье, где неба почти не было видно. Аслан опустил девушку и произнес:

- Пришли!

Девушка дрожала. То ли от холода, то ли от восторга:

- Господи, такое бывает? - в восхищении произнесла Лиза.

Из узкой расщелины в скале падал поток воды. Разбиваясь о уступы скалы, превращался в искрящийся фонтан, а потом начинал течь плавным потоком, давая, очевидно, начало какой-то горной реке.

- Слезы горца, - произнес Аслан, подойдя поближе к потоку и зачерпнув воды в руку. И сразу же выплеснул. - Вода здесь такая холодная, что обжигает. Легенда моего народа рассказывает, что жил тысячелетия назад в этих местах молодой воин-великан, равных которому не было среди мужчин племени. Завидев его, враги разбегались прочь.

- И что с ним случилось? - Лиза как завороженная смотрела на своего спутника. Господи, может ли такое маленькое сердце выдержать те муки, которые заставляет его испытывать любовь. Любовь к человеку, погубившему сотни человеческих жизней. Как справиться с этим, как заставить сердце не любить того, кого любить нельзя?

- Он полюбил:Девушку из враждебного племени. Соплеменники решили наказать воина-великана. Зная, что в честном бою его не одолеть, те, кого он защищал от врагов, лишили его самого дорогого. Они хитростью заманили в ловушку его любимую, а потом убили. Говорят, именно на этом месте он нашел ее мертвой. Безутешное горе превратило его в огромный каменный исполин. Только слезы не окаменели, из них образовалась целая река:

- Очень грустная история, - Лиза задрожала еще больше. Малыш, очевидно, проснулся и заколотил мать ногами. - И почему у любви всегда такой грустный конец?

- Знаешь, мне кажется, у любви не может быть конца. Если она есть, то она вечна:Подожди здесь, с места никуда не сходи. Я сейчас вернусь, - бросил Аслан и начал подниматься вверх по отвесной скале.

- Аслан, пожалуйста, не надо! - умоляюще произнесла Лиза. - Я прошу тебя! Ты же разобьешься!

Он только рассмеялся в ответ. И через пять минут исчез в расселине, откуда вытекала вода. Минут пять Лиза, застыв от ужаса, не сводила с расселины глаз. А когда в ней снова появилось улыбающееся лицо Аслана, вздохнула с облегчением. Через несколько минут он уже стоял рядом.

- Закрой глаза! - попросил Аслан девушку.

- Зачем?

- Закрой, закрой, я же тебе обещал что-то показать!

Она закрыла глаза и почувствовала, как в руки легло что-то мягкое и свежее.

- А теперь - открывай!

Девушка ахнула - в руках лежал необыкновенной красоты белый цветок, похожий на лилию и источавший тончайший аромат.

- Сердце горного великана, - улыбнулся Аслан. - Любовь превратила его в этот прекрасный белый цветок. Говорят, он цветет здесь раз в сто лет. Мы как раз вовремя пришли:

Введенский район, штаб федеральных войск, Чечня, 1998 год

- Не кажется ли тебе, что этот чеченец специально хочет заманить нас в ловушку. По горам за ним ходить - рискованное предприятие, - высказанное капитаном Михайловым мнение коллег не удивило. Каждый из офицеров боялся именно этого.

- Об этом я подумал в первую очередь, - ответил полковник Головков. - Сведения, сообщенные им, необходимо проверить. Возьмешь лучших своих ребят и этого чечена, посмотришь, правду ли он говорит. Если и в самом деле приведет вас к логову Израбилова, подтянемся туда для выяснения отношений.

- Боюсь, если это его логово, нашими силами отношений не выяснить. Надо подключать авиацию, пару спецподразделений еще вызвать:

- Согласен с тобой. Сделаем. Эта мразь имела нас в Грозном как хотела. Дело офицерской чести наказать его за наших пацанов.

Полковнику казалось, что и на смертном одре он будет вспоминать тот день, когда на его глазах эти твари расстреливали совсем зеленых мальчишек, только взявших в руки оружие. И тяжелой техникой приходилось их трупы давить, чтобы эти гады им потом головы не резали. Хотя, собственно, чечены разве были виноваты, что командование этой зелени в руки автоматы дало и на передовую их отправило. Понятное дело, что не они, но они же, гады, всю эту кашу заварили. Этот Аслан Израбилов со своими орлами целый взвод положил в 95-м, и едва ли не единственный из выживших во всей той мясорубке полковник Головков не имел права прощать. И не собирался.

- Ни в коем случае эту тварь в живых не оставлять. А то наши еще его судом присяжных судить будут, да оправдают. Скажут, жизненные обстоятельства его вынудили стать боевиком, - заключил полковник.

Через сорок минут отряд капитана Михайлова отправился в разведку. Проводником по неизвестным горным тропам, ведущим к аулу, был Салман Вацуев. Шла среда Страстной Седмицы.

Родовое село Израбиловых, Чечня, 1998 год

Орала она так, что со своего крыла прибежал старик Зелимхан, перепуганный столь громким женским криком.

- Что они там с ней делают? - возбужденно спросил он старшего сына.

Тот метался со стороны в сторону и не мог произнести ни одного членораздельного звука.

- Слушай, сядь ты, ради Аллаха. Что ты как маятник туда-сюда мечешься? - Зелимхан понял, что роль успокоительного придется играть ему. - Сядь, женщине положено в таких случаях кричать. Громче кричит, быстрее разродится.

- Она уже два часа орет как ненормальная. Думаю, все-таки придется пристрелить этого хирурга, - сказал Аслан, продолжая ходить взад-вперед.

- Давно пора было. Сядь, поговорим, пока она там мучается.

- Самое подходящее время, - со злобой сказал Аслан, но напротив отца все-таки сел.

Зелимхан помолчал, собираясь с мыслями, произнес:

- У тебя есть неделя, чтобы убраться из этого дома навсегда.

Аслан не удивился, поскольку ждал этого разговора довольно продолжительное время.

- Я - твой отец. По-отцовски, по-человечески и по-мужски тебя понимаю. Сам, когда мать твою увидел и влюбился без памяти, обо всем забыл. И сейчас бы сделал то же самое.

Но ты нарушил адаты. Нет, молчи. Я понимаю, что адаты всех воинов Ичкерии вместе взятые не вернут в этот мир тех, кто ушел из него навсегда. Не вернут твою мать, сестру, тысячи наших братьев и сестер:Я и сам понял это вчера, а наши братья по вере поймут это нескоро. К тем, кого считают предателями, они беспощадны. Дочка Ямадаева из-за тебя с собой покончила. Уезжать тебе надо отсюда. Я стар, и мне терять нечего, Усман займет твое место.

В этот момент в комнате, где только кричала женщина, заплакал ребенок. Аслан вскочил, отец поднялся следом за ним:

- Забирай ее, ребенка и уезжай отсюда. Лучше я не увижу тебя никогда, чем увижу мертвым. В Англии живет один мой товарищ, он поможет тебе устроиться:

Дверь в импровизированный родовой зал открылась. Отирая пот со лба, вышел Малахов.

- Сын у тебя, - устало, но радостно сказал он Аслану. - Можешь зайти посмотреть.

Зелимхан, ободряюще потрепал сына по плечу и толкнул вперед.

- В тридцать шесть лет ты наконец-то отцом стал, и боишься на сына взглянуть? - грустно засмеялся он. - Пойдем, пойдем. Но помни то, о чем я тебе сказал.

Село Ч., равнинный Дагестан, 1998 год

Сердце начало нестерпимо ныть с Великого Вторника. Да так сильно, что Вадим, испугавшись, побежал вызвать «скорую». Фельдшер посмотрел, померил давление, сделал укол и посоветовал меньше нервничать.

- Я давно уже не нервничаю, - грустно сказала она. - Ни нервов, ни слез не осталось.

Острая боль в сердце перешла в ноющую. Казалось, что внутри все разламывается от какого-то непонятного предчувствия.

В ночь на среду приснилась Лиза. Хохотала как сумасшедшая, к себе звала. Утром Валентина подумала, что час ее последний пробил.

- Дочь- покойница меня к себе звала, - рассказывала она на вечерней службе в храме Антонине Бояркиной, с которой в последнее время очень сдружилась. - И сердце так ноет, так ноет:

- Она, может, и не покойница вовсе, и к тебе собирается вернуться, - ответила та. - На Светлой Седмице умереть - значит, сразу в рай попасть:Где нам, грешным, до рая-то. Так что не обольщайся, не умрешь ты. Вон и Пасха скоро.

Жизнь разделилась на «до» и «после». Вторая ее часть заставила кардинально пересмотреть первую. Валентина с улыбкой вспоминала те годы, когда считала, что никого в жизни не убила, ни у кого ничего не украла, так уж и почти безгрешной себя считать можно. Страдание заставило взглянуть на себя по-другому.

- Мне и жизни всей не хватит, чтобы грехи свои замолить, - говорила она мужу. - За них и девочка моя пострадала.

- Поздно до тебя это дошло, - в его словах сейчас уже не было издевки.

Он почти перестал пить. Нет-нет, да и вместе с Валентиной в храм по воскресеньям стал ходить.

- Мне же тоже грехи свои надо замаливать, - шутил он. - Я же тоже грешен.

- А давай с тобой ребенка из детского дома возьмем, воспитывать будем, - в последнее время это стало для него буквально навязчивой идеей. - Смысл жизни хоть появится.

- Ты вспомни, сколько тебе лет! - Валентина старалась опустить его с небес на землю. - Внуков впору воспитывать, а ты о детях все говоришь..

Родовой аул Израбиловых, Чечня, 1998 год

Лиза кормила маленького Ильяса грудью. Малыш чмокал во сне. Интересно, когда он перестанет спать сутками?

- Больше всего меня беспокоит ваш перелет, - комментировал Малахов, не поднимая головы от своих мемуаров. - Говорил я этому остолопу чеченскому, что подождать надо немного, хотя бы месяца два, пока он окрепнет. В какую Англию его сейчас можно тянуть? С перепадами давления шутки плохи.

- Он говорит, что уехать нам нужно как можно быстрее. Нервничал, когда уезжал.

- Куда он поехал? - Малахов насторожился, услышав какие-то непривычные звуки за окном.

- Сказал, нужно уладить какие-то дела. У кого-то там забрать паспорта и билеты:

Малахов поднялся и подошел к окну на террасу.

- «Беркутов» за собой приволок! - хирург кинулся баррикадировать дверь.

- Что случилось? - испуганно спросила Лиза.

- Бери пацана и дуй в дальнюю комнату, где окон нет. Живо, сказал!

Раздался звон падающего стекла. Девушка закричала, ребенок расплакался.

- Убирайся отсюда, ты что не слышала?! - заорал Малахов.

Девушка повиновалась, прижимая к груди и пытаясь успокоить кричащего малыша.

- Сейчас начнут месить всех без разбора! Пойди им что докажи! - Малахов разговаривал сам с собой, не зная, что предпринять. Своя жизнь его давно мало волновала. А вот девчонка эта с двухсуточной крохой на руках... Как их спасти? Конечно, если свои не применят сейчас что-то вроде ПЗРК или чего-то в том духе, а будут делать зачистку, шанс, хоть и небольшой, но имеется.

Ожесточенная перестрелка шла уже на лестнице, ведущей в покои Аслана. Подойти сюда они могли только ценой его жизни - Малахов в этом не сомневался. Через пять минут он уже целовал лбом пол: «беркуты» никогда ни с кем не церемонились.

- Ребята, я свой, я пленный, - пытался объясниться хирург.

За «беркутами» вошел полковник Головков. «Спезназовцы» ослабили хватку.

- Эта гнида здесь прячется? - спросил он Малахова. - Где он?

- Если вы об Аслане Израбилове говорите, то его здесь нет, - уверенно ответил тот. - Я думал, что вы его уже положили.

- Положили всех, кроме него. А его-то мы и не нашли.

«Беркуты» вывели из дальней комнаты Лизу с кричащим ребенком на руках. Девушка была сама на грани истерики.

- А это та самая шалава, что ноги перед чеченским ублюдком раздвигала? - живо поинтересовался полковник.

- Не по своей воле она это делала, - вставил Малахов.

- Ну что, красавица, где же твоя любовь к родине? Только тем, что между ног, вы и думаете, твари.

Всю ненависть к женскому полу полковник вложил в эти слова. До того, как один из «беркутов» успел выбить из рук полковника оружие, раздалась очередь. На белом атласе ее одежды растекалось алое пятно. Тело женщины обмякло и медленно опустилось на пол, малыш, сосавший грудь, испуганно затих. Следующая очередь раздалась с террасы - четверо «беркутов» легли как один. Четвертый перед смертью успел выстрелить в сторону нападавшего, и мечты Усмана Израбилова стать полевым командиром умерли вместе с ним:

Нехорошие предчувствия одолевали Аслана уже несколько дней. Отец был прав - отсюда нужно убираться как можно скорее. Казалось, что вскормившие его горы, где он знал каждый уступ, каждую тропинку, таят в себе угрозу. Поцеловав жену и сына, он отправился в районный центр: Исламбек обещал отдать паспорта и билеты на самолет.

- Я скоро вернусь! - сказал он Лизе.

Исламбека дома не оказалось - пришлось ждать. Получив паспорта и билеты, Аслан отдал деньги и отправился в обратный путь. Зря, думал он, я не пристрелил этого Исламбека. В случае чего разболтает, что паспорта фальшивые делал и билеты покупал. Ну да ладно. Пятерых детей стало жаль без отца оставлять. Тем более что билеты были из Краснодара до Тель-Авива, а паспорта оформлены на граждан Израиля. В Израиле предстояло сменить документы и вылететь в Лондон. Все складывалось удачно. Но на сердце было неспокойно, беспокойство заставляло гнать машину по горной дороге со скоростью, которая и для гладкой магистрали считалась опасной. Аслан сосредоточенно крутил руль вездехода и думал о том, как начнет новую жизнь. Без войны.

Машина уперлась в завал на дороге. Сориентировался он моментально: не успел выпрыгнуть из машины, как ее разнесло на части. Стреляли сверху, значит, дорога просматривается. Вскарабкаться вверх по уступу не составило труда, «снятие» четверых, просматривающих, заняло доли секунды. Русские напрасно сбрасывали со счетов то, что дома и горы помогают. Сердце его выскакивало из груди, когда он бежал по мало кому известной горной тропе к родному аулу. Какая же мразь привела сюда федералов? Аслан был уверен, что это был кто-то из своих, потому что русские пришли не по основной дороге, которая тщательно охранялась его бойцами. Пришли они по тайной тропе, и какая-то тварь им эту тропу показала:

Таким, растоптанным сотнями русских сапог и разоренным дотла, он видел родной аул второй раз в жизни. В первый тогда, когда убили мать и сестру, во второй:Дальше он даже не хотел думать:

Дворец смотрел на него глазами разбитых окон. В кровавое месиво на лестнице, ведущей в его покои, смешались тела воинов Аллаха, зеленый комуфляж федералов и краповые береты.

У входа, опершись на одну руку, лежал Малахов - другой рукой он держал спящего ребенка.

- Поздно.. Слишком поздно ты пришел, - вымученно улыбнулся он, увидев Аслана.

- Где она? - ничего так в жизни Аслан еще не боялся, как этого ответа.

- Ее больше нет:Отмучилась девочка:Пацана своего возьми:Уснул малец, наорался за мамкой:

Малахов разревелся как ребенок. Аслан взял на руки сына - пеленки у него были мокрыми от крови.

- Такие, как этот полковник, и позорят честь русского мундира, в женщин стреляя:

Тут только Аслан заметил, что хирург истекает кровью.

- Иди, уноси отсюда мальчишку. Скоро подойдет наше подкрепление, начнет зачищать по-новой. Нам уже ничем не помочь:Уходи:Сегодня, кажется, пятница? Две тысячи лет назад Христа распяли:Жаль только, что нам послезавтра с Ним не воскреснуть. Ладно, подождем до второго пришествия.

Умирая, хирург не изменил своей привычке шутить. Аслан закрыл покойнику глаза. Держа в одной руке автомат, в другой - спящего сына, прошел в покои. Она будто спала:Губы улыбались:Если бы не это алое пятно возле сердца:

Село Ч., равнинный Дагестан, 1998 год

- Воскресение Христово видевшее, поклонимся святому Господу Иисусу:, - радостно пел хор.

Сельский храм был наполнен пасхальным ликованием. На сердце Валентины впервые за много дней и месяцев было легко и спокойно.

- Христос воскресе! - восклицал отец Георгий.

- Воистину воскресе! - отвечали прихожане.

Антонина Бояркина тронула Валентину за плечо.

- Валюша, тебя там спрашивают, на улице, - прошептала она.

- Кто?

- Сложно сказать. Дед какой-то с ребенком на руках:

Удивленная Валентина направилась к выходу их храма. Знакомых дедов, да еще с детьми на руках, у нее не было.

- Вы - мать Лизы? - спросил незнакомый мужчина с белоснежной головой и такой же бородой, стоявший у входа в храм.

Женщине показалось, что голос принадлежит какому-то другому человеку: настолько молодой, с гортанным придыханием тембр не подходил к внешности старика.

- Да, - Валентина испугалась не на шутку. Мужчина отдал ей что-то, завернутое в одеяло из овечьей шерсти.

- Возьмите, это наш сын:Ильяс:Илья, по-вашему:Я не смог спасти вашу дочь, и больше ничего не могу дать ему.

Мужчина поцеловал ребенка в лоб и собрался уходить.

- Кто вы? - остановила его Валентина

- Я сам не знаю. Меня уже нет на этом свете, - ответил он и медленно побрел прочь.

Калужская область, Свято-Введенский мужской монастырь, Россия, 1998 год

Калужский декабрь засыпал обитель крупными хлопьями снега. Шла третья неделя Рождественского поста. Братия, вычитав вечернее молитвенное правило и обойдя монастырь крестным ходом, разбрелась по кельям. Ферапонту и в эту ночь предстояло нести послушание сторожа. Перспектива в двадцатиградусный мороз не из приятных, но инок смирился с неизбежностью и творил Иисусову молитву, прыгая с ноги на ногу. Когда в кельях погас свет, Ферапонт выпустил верного Мухтара, пса, охранявшего монастырскую территорию от вторжения непрошенных гостей, и направился с дозором.

Все, слава Богу, было спокойно. Ферапонт благополучно вернулся к сторожке и, к своему удивлению, услышал едва уловимый стук в ворота.

- Кто там? - спросил инок. Никто не ответил, но стук стал громче и настойчивее. В который раз Ферапонт сокрушился о том, что обитель не оборудована системами видеонаблюдения.

- Кто там и чего ты хочешь в столь поздний час?

- Впусти, брат, - прохрипел чей-то голос за воротами.

- Кто ты и чего хочешь?

- Увидеть глаза вашего Бога и попросить у Него прощения грехов.

Сторож уже собрался было отворить, но насторожился: голос за воротами, как ему показалось, носил какой-то странный акцент, весьма походивший на кавказский.

- Подожди, брат. Я должен посоветоваться с настоятелем.

Ферапонт опрометью бросился в сторожку.

- Отец Модест, отец Модест, поднимайте братию! - кричал он в трубку служебного телефона отцу-эконому. - Кажется, диавольская напасть на нас!

Через пять минут братия монастыря в количестве пятнадцати человек, пять подвизающихся в обители трудников уже стояли у ворот, вооруженные лопатами, вилами, ломами и готовые стоять до последней капли крови на защите обители. Что поделать, пожертвований прихожан и паломников не хватало на содержание службы охраны.

- Ты еще ждешь, брат? - вопросил Ферапонт непрошеного гостя, пока монахи образовали бастион возле ворот.

- Впусти, брат, я хочу посмотреть в глаза твоего Бога, - ответил уже знакомый сторожу голос с характерным кавказским акцентом.

- Отворяй, - тихо скомандовал игумен Иероним Ферапонту, дав остальным знак приготовиться к отражению возможного нападения.

Лязгнул железный замок, со скрипом открылась массивная железная дверь. В воздухе стояла звенящая тишина. Через долю секунды в дверном проеме появился человек. Игумен Иероним осветил его лицо фонарем и:отпрянул. Иноки, как загипнотизированные, опустили каждый свое импровизированное оружие.

Вошедший вид имел совершенно обезумевший. Глаза горели даже в темноте диким огнем, на оголенной шее сверкнула массивная серебряная цепь с полумесяцем. Непрошеный гость сделал шаг по направлению к храму. Ферапонт вознамерился преградить ему путь, но Иероним едва уловимым движением руки приказал тому отойти.

Под гробовое молчание вооруженных иноков человек поднялся по ступенькам храма, толкнул тяжелую дубовую дверь:

Аслан Израбилов медленно вошел в храм. Не смотря по сторонам, дошел до середины и поднял голову вверх - на него взглянули сострадающие глаза Христа, те, что он видел когда-то в детстве: Аслан упал на колени:

- Встань, дитя мое, - рука игумена едва коснулась спины чеченца. - Пойдем к аналою:.

Калужская область, Свято-Введенский монастырь, Россия, 2005 год

- Слышишь, брат Моисей, что-то надоело мне дорожки расчищать. Конца и края этому снегу не видать, - бросая лопату на землю, выдохнул Ферапонт. - Пойдем в трапезной чего покушать спросим?

- А как же послушание? - удивленно пожал плечами Моисей, втыкая свою лопату в сугроб.

- А мы брата Амвросия попросим. Он все равно у нас бессловесный, пусть попробует отказаться. Где, кстати, он есть?

- Отец Иероним послал его дрова для трапезной колоть.

- С этим он быстро управится. Пойдем, лопату ему вручим, пусть потом дорожки расчищает, пока мы в трапезную заглянем, - заключил Ферапонт, и оба инока направились туда, откуда доносился стук топора.

Лоб Амвросия покрылся испариной, и дрова из-под топора едва успевали выскакивать.

- Слушай, в таком преклонном возрасте, а, глянь, как машет-то, - Моисей толкнул в бок своего товарища.

- В каком таком преклонном возрасте? Он моложе тебя, брат Моисей, и нет ничего удивительного, что он так топором машет. Глянь на его спину - она двух наших стоит. - засмеялся Ферапонт и обратился к Амвросию со словами:

- Бог в помощь, брат Амвросий!

Тот едва заметно кивнул, продолжая рубить дрова.

- Брат Амвросий, хотим тебя попросить: дорожки за нас расчистишь, когда с дровами закончишь, а то нам отец Иероним назначил послушание в трапезной нести, - Ферапонт аккуратно положил лопату на снег возле дровосека.

Амвросий едва уловимым движением головы кивнул. Иноки весело направились в трапезную.

- Слушай, какой-то он странный, этот брат Амвросий, я от него еще ни единого слова не слышал за все время, что здесь нахожусь, - прошептал Моисей товарищу по дороге.

- Ты здесь два месяца всего! Я за шесть лет от него ни единого слова не услышал, - воскликнул Ферапонт.

- Он что, немой?

- Не знаю, может, и немой. Когда пришел сюда, сказал, что хочет посмотреть в глаза нашего Бога, исповедался, крещение здесь принял, потом постриг:

- У него и внешность какая-то странная, необычная, я бы сказал, - продолжил мысль Моисей.

- Он - чеченец. Это все, что мы о нем знаем.

Доколов дрова, Амвросий взялся за лопату. Снег, переливающийся в лучах яркого солнца, слепил глаза. Нывшее все эти годы и выскакивавшее с сегодняшнего утра из груди сердце инока вдруг перестало биться. Дыхания хватило только на молитву:

- Господи, помяни во Царствии Своем душу невинно убиенной рабы Твоей Елизаветы. Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, в руки Твои предаю дух мой. Помилуй, Господи, младенца Илию:

Через день почившего в Бозе похоронили на монастырском кладбище, а Моисей так никогда и не узнал, что брат Амвросий умел говорить::

Калужская область, Свято-Введенский мужской монастырь, Российская империя, 1859 год

Первый снег заискрился в лучах умирающего заката. Душа Шамиля сжалась от боли. Что теперь в этой жизни имело хоть какой-то смысл? Он вспомнил день, когда стал имамом Чечни и Дагестана, объявил русским беспощадный газават. Где он теперь, тот день, где? Его поглотила тьма Вечности. Как и Джамалуддина.

Аманатом русские его взяли в восьмилетнем возрасте после штурма аула Ахульго. Знали, чей он первенец, к тому же и сын от самой любимой жены. Мальчика переправили в столицу Российской империи. Говорят, его принимал лично император. Маленького горца определили в русский кадетский корпус, где он занимался постижением как военной, так и светской науки.

Другие сыновья, разгоравшаяся война против русских не могли утолить безутешное горе имама Шамиля.

Молва доносила, что Джамалуддина произвели в корнеты, разрешили носить кавказский костюм и, что больше всего удивляло имама, не требовали перемены религии.

Ради возвращения сына в родную Ичкерию с отрядом самых отчаянных своих головорезов имам вторгся на территорию Грузии, взял в плен княгинь Орбелиани и Чавчавадзе с детьми:Ждал ответа российского императора:

Возле разрушенного укрепления на берегу горной реки вблизи Куринского укрепления женщин с детьми обменяли на Джамалуддина. Как он подрос и возмужал! Шамиль не узнал своего сына:

Голова Джамалуддина была заполнена какой-то дурью. Вместо того чтобы встать в ряды горцев и сражаться за свободу родной земли, он то и дело твердил о том, что силы неравны, что он не может и не хочет воевать против России:

Имам Шамиль тогда решил, что женитьба на хорошей девушке приведет юнца в чувство. Дочь приближенного наиба Талгика оказалась весьма кстати. Красавица, умница:Но при каждой встрече с сыном душа имама готова была расстаться с телом: Джамалуддин таял на глазах - чахотка, полученная в Петербурге, прогрессировала со страшной силой. Через своих лазутчиков Шамиль попросил командование царского полка, расквартированного в Хасавюрте, прислать врача. Князь Мирский исполнил просьбу, но полковой лекарь уже ничем не смог помочь:

Последнее, что сказал сын перед смертью, было женское имя:Елизавета:

Шамиль посмотрел на сверкнувшие в последних солнечных лучах купола монастырских храмов и снова раскрыл снятый с шеи покойного сына медальон. С портрета ему улыбалась белокурая молодая девушка.

И рок стал преследовать имама. Через считанные дни после смерти старшего сына сомкнулось кольцо русских гарнизонов возле аула Ведено:Ценой сотен горских жизней удалось отойти к Гунибу, природной горной крепости. По дороге подлые предатели-мюриды отобрали все. Но у него, Шамиля, осталось оружие и любимый конь. В Гунибе даже женщины взяли в руки оружие, но все бесполезно:

Шамиль больше не хотел воевать с русскими. Полковник Лазарев гарантировал, что сохранит жизнь Шамилю и всему его семейству, обещал ходатайствовать перед императором о разрешении для него на переезд в Мекку.

26 августа он вышел из своей крепости навстречу князю Барятинскому, не веря, что его оставят в живых: слишком много русских жизней нещадно оборвали он сам и его мюриды. Шестьдесят оставшихся верными воинов вышли вместе с ним, готовые стоять до последней капли крови.

- Ура! Ура! - громогласно прозвучало приветствие русских полков в адрес горцев.

- Я тридцать лет дрался за религию, но теперь народы мои изменили мне, наибы разбежались, да и сам я утомился. Не гляди на мою черную бороду - я сед, я потерял самое дорогое - моего старшего сына. Мое тело и душа испещрены ранами. Я поздравляю вас с владычеством над Чечней и Дагестаном и от души желаю государю успехов в управлении горцами. Для блага их, - этими словами грозный имам Чечни и Дагестана завершил свой воинский путь.

Всю дорогу до Петербурга Шамиль боялся, что его везут прямо в Сибирь, и без конца смотрел на компас. Император принял его очень ласково, повелел назначить денежное содержание имаму и всему его семейству.

Душа Шамиля снова сжалась от нестерпимой боли. Солнце закатилось за горизонт. Скоро, совсем скоро тьма Вечности поглотит и его, имамову, жизнь. Ему так хотелось, чтобы она навеки унесла в свои бездны и ГАЗАВАТ.

© Изотова Ольга Васильевна

Шахты.SU. Информационный портал города Шахты. (8636) 238-160 (т/ф), 26-22-33.